Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

— И еще о том подумай, имеешь ли ты право жить на этой земле, смотреть в глаза людям...

У ЛЕСНОЙ РЕЧУШКИ"

"И снова следственный кабинет, те же стол и табуреты, тот же терпкий запах табака. Алексей примерился к своему месту, ждал с нетерпением Горючкина: с какими мыслями придет, что расскажет? Может случиться и так, что опомнился от услышанного, укрепился духом, наметил новую линию поведения. Лови тогда снова момент.

Вчера следователь Фирсова еще долго работала с Пашкой, выясняла подробности угона, копалась в Пашкиной жизни, начиная с раннего детства. И это тоже по уговору с Алексеем.

Не отдыхать доставили в следственный изолятор. Держать Горючкина требовалось в напряжении, в коем он пока и пребывал: отвечал машинально, путался, а то замолкал отрешенно.

И лишь о тех обвинениях, что услышал Пашка от Короткова, не спрашивала Фирсова, будто и не знала. Ждала, когда «дозреет», сам запросит об этом...

Зашел Пашка, сел без разрешения, к Алексею боком. Понял Коротков: не намерен вести дружеский разговор. За одну ночь изменился Пашка: подвело синевой глаза, заострились скулы. Сидел, ждал молча вопросов и сигарету не попросил, чтобы и в малую зависимость не попасть.

Про вчерашнее и забыл будто.

Догадывался Пашка: поговорит начальник УР об угоне, а потом подвернет к убийству. Одного боялся — не пустить слезу, потому как окончательно растревожил себя ночью, понял безысходность своего положения. А подмоги — откуда ее дождешься.

— Может, Павел, к матери твоей съездить, попрошу следователя — разрешит свидание.

— Не поедет она, — отчужденно ответил Пашка.

— Мать ведь родная. Пирожков испечет или еще чего.

Скривились в жалкой улыбке Пашкины губы.

— Пирожки-и, да едал я когда материнские пирожки? Это другие там — торты-коврижки, а у меня вся жизнь всухомятку. Мне и в тюрьму потому не страшно, что привык я к похлебке общей. Не удивишь. А с матерью хоть и под одной крышей, а считай, порознь. У нее своя жизнь, у меня своя. И давай закончим об этом, начальник.

Углядел Алексей Пашкины раны, боль глубоко запрятанную. К чему светлому прикоснулся парень в жизни? Что видел? Пьянство, разврат, воровскую жизнь брата? Уж этого ему преподали сверх всякой меры. И все галочки, проставленные в разных графах насчет воспитательной работы с трудным подростком Пашкой Горючкиным, не смогли определить правильную для него дорогу.

Все доброе не доходило до сердца или отметалось в сторону улицей и сложившимся семейным бытом.

— Понять я тебя, Павел, хочу. Зачем тебе эти камеры, спецвагоны, колонии? Что впереди ждет? Лесные деляны со снегом по пояс, бараки, карты под одеялом? А ты ведь только на третий десяток проклюнулся.

— Ну-ну, воспитывай, начальник, — не то сказал, не то вслух подумал Пашка.