Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Девяностолетняя без малого, полуглухая, полуслепая, старуха ничего не могла сообразить и только сама спрашивала:"

"– А што, батюшка, што, Аркаша-то шкоро вернешя? Фатеру-то как, батюшка? Иде ж Аркаша? Заарештовали вы ево, што ли?

Дьяконов смеялся, а я напрасно старался объяснить:

– Не вернется твой постоялец!.. Самоубийством он покончил. Самоубийца, утопился квартирант твой, бабка…

Бабка отвечала:

– И шибко убился, болезный? Шходить бы проведать, да ноги не ходють…

– Утопился, говорю! – кричал я в vxo старухе.

Наконец, уяснив смысл происшедшего, старуха удовлетворенно и спокойно заявила:

– Шпомнила! Бабы-прачки яво утопили… Фекла Прокудкина, штерва… Бешпременно Фекла… Путался с ей Аркаша…

– Новая версия, – сквозь смех сказал Дьяконов, – держись, следователь! Вон как дело повертывается!

Пришло время засмеяться и мне: Фекле Павловне Прокудкиной, свидетельнице происшествия, больничной прачке, было за шестьдесят…

Дав эту целевую установку, старуха замолчала.

Только губы беззвучно шевелились, словно перемалывали жвачку.

– Черт побери! – ругнулся Дьяконов, когда мы вышли из пропахшей керосином комнаты на воздух.

– Хоть бы записку оставил!

– А стихотворение? Мало тебе этого? Что ты не встречал людей, разочарованных жизнью?

– Ну, ладно, пойдем-ка на берег, узнаем: как там с поисками тела…

Трупа все еще не нашли, хотя плавали уже пять лодок и багорщики тянули по дну реки самодельный трал. Работать было очень трудно: весенняя река буйствовала и несла много леса-плавника.

На третий день утром Игорь протянул мне запечатанный сургучом конверт из свежей почты. Это было… письмо Аркадия Ильича.

Он писал:

« Знаю что доставлю вам много хлопот и вы, с присущей вам добросовестностью в работе, будете долго доискиваться причин , толкнувших меня на добровольную смерть.

Вот поэтому я и пишу. Хочу рассказать вам все, всю правду. Я – сифилитик…

Понимаете? – си-фи-ли-тик! Отверженный. Это открытие я сделал недавно, хотя предполагал о болезни еще несколько лет назад. Над нашей семье й тяготеет проклятие: наследственный сифилис. И вот, когда мне уже перевалило за тридцать и я полузабыл об этом великом несчастье, началом которого обязаны мы, Никодимовы, прадеду Ивану – попу-расстриге, пьянице и развратнику, – несчастье свалилось на голо ву!

Выехал в город показался врачу Лейбовичу.

Тот меня успокаивал, убеждал подождать с выводами. Но я видел по его лицу, что лжет.

Да и кому лучше знать, как не мне? Не хочу гнить заживо! Лучше уж – одним разом! Я и в государственную больницу ходил. Там то же: успокаивали, словно ребенка. А язва говорила: пора кончать! Прощайте. Не трудитесь слишком много над трупом человека, покаравшего самого себя за грехи предка, которого никогда не знал и не видал, даже на фотографии ».