Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Алешенька, помнишь наш разговор на набережной, когда ты меня по-мужски отколотил? Я до сих пор с радостью вспоминаю твои крутые кулаки, появившуюся кровь и благодарю тебя. Благодарю. Это было священным очищением моей души от всех совершенных мерзопакостных поступков… Больше того, это была и есть единственная мне награда… и одновременно… наказание. Парадоксально звучит, верно? Но это правда. Чистая правда. Если, конечно, слово «чистая» здесь уместно. Помнишь нашу вторую прогулку по набережной, когда пришлось прервать разговор и встречу? За нами следили люди Роджерса.

Я их засек тогда.

Итак, подведем черту.

Что осталось у меня на этом бренном свете? Один ты, которого я тоже предал. А те… загубленные мною там, в России, начали сниться каждую ночь! Можно ли после этого меня простить?

Короче. Больше так жить не могу и не хочу. Я многое передумал, перестрадал. Особенно посе нашей встречи. И вот что я скажу тебе: не казни себя. Воспользуйся случаем, который упустил в Вене. Помнишь? И все же имей в виду, так просто они тебя не оставят.

Пока не поздно, ищи защиты. Прости меня, если сможешь. Прощай. Твой Зоря.

P. S. Пятна на письме — не удивляйся — это мои слезы, последние слезы… Прости меня… Прости…»"

"Я стоял не двигаясь. Листки бумаги дрожали перед глазами. Буквы прыгали…

Меня теребят за рукав. Пытаются взять письмо.

— Слышишь или нет? Что-то случилось? — уже в который раз спрашивает жена.

Я глухо отвечаю:

— Случилось…

Кажется, испытание на прочность продолжается. Мог ли я подумать такое о брате? Не помню, как вышел из дому, как подошел к телефону-автомату, как позвонил и очутился в незнакомой квартире…

Письма

Мы сидим с капитаном Насоновым в его уютной двухкомнатной квартире.

Здесь чисто, аккуратно, скромно. Ничего лишнего.

— Я вас слушаю, — обращается он ко мне, усаживаясь рядом со мной на диване.

Я молча протягиваю ему письмо Зори. Он пристально, осматривает конверт, вынимает из него лист бумаги, читает.

С тревогой смотрю на него, стараясь понять, какое впечатление произведет письмо. Лицо Насонова сосредоточенно-бесстрастно.

Проходят томительные минуты — одна, другая… Наконец Насонов откладывает письмо в сторону. Задумывается.

— Что теперь будет? — невольно вырвалось у меня.

— У него мог быть другой выход, — раздумчиво замечает Насонов, не обращая внимания на мой вопрос.

— Это Роджерс… Если бы не он… Я знаю, брат мне говорил, — ляпнул я невпопад.

Насонов строго и, как мне показалось, осуждающе посмотрел на меня.

— Прежде всего, Алексей Иванович, ваш брат сам во всем виноват. Только сам.