Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Она говорила о своем, и что-то жуткое, обреченное было в обыденности ее голоса:

— Сколько страху натерпелась за эти годы! Сперва боялась — за Митю потянут, потом свекровь и мать схоронила. Васька глупый, дома не удержишь, мотается целыми днями, а я без души. Застрелят — недорого возьмут. А как Иду приютила, совсем спать перестала. И кудряшки ей стригу, будто после тифа, и научила ее откликаться на Лиду, а все страшно…

Семен невольно оглянулся на печь, где на лоскутном одеяльце разметалась во сне девочка.

— Отец, если уцелеет, тебя за дочку до гроба не забудет.

— Лишь бы уберечь ее, Сеня.

Вот так и живу, душа страхом поросла, каждого стука боюсь. Все во мне замерло, все застыло, одеревенело. А как тебя увидала, все будто перевернулось во мне. И сразу дом наш вспомнила, каток от первого до пятого подъезда. Как мы с тобой катались, а?

Маруся смотрела куда-то в стенку. Слабая мимолетная улыбка окрасила ее поблекшее лицо. И как пожелтевшая растрескавшаяся фотография, оно напомнило Семену веселую хохотушку, в которую он был когда-то влюблен. Он нащупал в кармане солдатских галифе кисет и трубку, закурил.

В хате едко запахло паленым.

Маруся перевела потухший взор на Семена.

— Уйдешь ты, опять я одна…

— Я ж говорю: заколотила бы хатенку, перешла бы на время к людям, — посоветовал Семен, окутав себя клубом дыма.

— Отсюда? — переспросила Маруся. — Нет, не уйду. Отсюда Митю проводила, здесь и дождусь его, если живой еще…

Семена передернуло.

— Ты не хорони его раньше времени!

— Кто хоронит? Я? — с надрывом выкрикнула Маруся и проворно дохромала до дверного косяка. — Ты погляди, видишь зарубки? Двадцать пять месяцев — двадцать пять зарубок.

И ни одной весточки. От тебя от первого услыхала о нем. Порадовалась сначала, а раздумалась — еще горше стало. Придет домой — на что я ему с больной ногой!

— А если он без ноги придет, ты примешь?

Маруся прижала руки к груди, словно придерживая рванувшееся сердце.

— Я-то приму, какой ни вернется! Ведь муж он мне, Васькин отец. Мы ведь, бабы, все такие. А вот он-то как поглядит?

— Не каркай, понятно? — грубо сказал Семен, все больше распаляясь. — Не сменяет он тебя. На фронте встретились, обрадовался, все уши прожужжал, какая ты у него хорошая!"

"Маруся бесшумно подошла к Семену, глаза ее налились слезами, в безотчетном душевном порыве она погладила его лохматую голову и вдруг припала щекой к его спине, всхлипывая и вздрагивая от сдержанных рыданий.

Бесконечные мучительные месяцы она жила верой в мужа, в его любовь, которая должна была воскресить ее молодость. Семен, не подозревая того, укрепил в ней эту веру, и Маруся плакала радостно, как давно не плакала в этой постылой жизни.

Горячие слезы женщины скатывались на рубашку Семена.