Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Виктор поежился, он вовсе не хотел с ходу расстраивать ее дурными известиями.

— Говорю, нигде даже не оцарапался… Доктор запретил мне пользоваться оружием.

— И ты послушался?

Недоверчивая улыбка смягчила ее неприступный вид, и он поторопился спросить:

— Из моих ребят никто не был? Я ведь прямо сюда…

— Вчера я видела Андрея, у них все нормально.

Тоня выдернула шпильки и тряхнула головой, рассыпав по плечам блестящую темно-русую волну волос — густых и длинных, чуть ли не вровень с полами халата. Она не скрывала недовольства. В ней проснулся эгоизм влюбленной женщины.

Она так переволновалась, а он пришел и даже не сказал, что любит, что скучал. Сразу об отряде, о товарищах. Наверно, они ему дороже. И, причесываясь, Тоня обиженно, по-детски насупилась.

Виктор почувствовал, что она сердится. Он уже знал, что ее, как ребенка, утешают не слова, а ласка, и обнял девушку осторожно, точно хрупкую вазу. Хмельной весенний аромат исходил от распущенных волос Тони, и вся она, снежно-белая, чистая, сильная, пахла тонко и нежно, как первые апрельские цветы.

Он поцеловал ее в теплую упругую щеку. И вдруг Тоня привстала на цыпочки, стиснула ладонями чубатую голову Виктора и, стыдливо зажмурив глаза, прильнула губами к его губам.

— Глупый, я так тоскую без тебя! Места себе не нахожу…

Противоречий девичьей логики Виктор не понимал.

— Послушай, я же боевое задание выполнял!

— Ну, а если боевое, так я и скучать не могу?

— Нет, почему же! — возразил Виктор, озадаченный крутым поворотом. — И я без тебя скучаю.

— Ой ли! — слукавила Тоня. — Ты, поди, и не вспомнил обо мне!

Вместо ответа Виктор бережно извлек из кармана две помятые луговые ромашки.

На круглых щеках девушки заиграл румянец, серые глаза замерцали теплым влажным блеском. Этот подарок сказал ее сердцу больше слов.

— Ой, Витя! Мои любимые ромашки! Я уже целую вечность не была в поле… — Тоня радовалась, прижимая цветы к губам, потом чуткими пальцами перебрала лепестки, нашептывая: «Любит — не любит»; вышло, что любит, и тотчас на ее лице появилось раскаяние: — Спасибо, милый! Ты не сердись. Я ж все понимаю: и что война, и что гитлеровцы, и что опасно нам встречаться, и что не про цветы думать надо, — все-все понимаю.

Но что я могу поделать, если ты мне дороже всего на свете? Или если война, то любить нельзя?

Что ответить, если тебе выпало неслыханное счастье быть любимым такой чудесной девушки?

— Любовь, она такая, — задумчиво сказал Виктор, поглаживая ее пушистые волосы, — она приходит без спросу, война не война. А вот счастливым быть нельзя, когда кругом горе…

— Неправда, можно. Вот сейчас я счастлива. Ты вернулся — это и есть мое маленькое счастье. А когда наступит победа, будет большое счастье.