Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Скажи, это не стыдно, что я говорю так? Вчера Осетрову повесили, дети осиротели, а я про счастье…

— Не знаю, — нахмурился Виктор при упоминании об Осетровой. — Может, и нехорошо…

— Значит, лицемерить? — не унималась Тоня. — В душе счастье, а на словах — нет? Так я не умею… Я восхищаюсь нашими разведчицами, но быть на их месте, — ой, нет, не смогла бы…

— Есть кое-что поважнее «не могу». Когда надо, значит, надо, — отрубил Виктор. — Тебе кто выдавал комсомольский билет?

— А то ты не знаешь? — удивилась Тоня. — Твой же дружок, Белан, секретарь райкома.

— Не придется Григорию больше подписывать комсомольские билеты, — сказал Виктор с такой тоской, что у Тони болезненно сжалось сердце.

 — Схоронили… И Гаврик Зеленцов в штаб не вернулся, сообщили, что арестован…"

"Девушка прикусила палец. Еще одного из партизан не стало, Белана, такого парня! Так вот отчего Виктор хмурился! А она к нему с пустяками… Он еще цветы принес, шутил, не хотел огорчать!

Она виновато погладила его мускулистую, сжатую в кулак руку. Виктор не откликнулся на эту ласку. Он спешил в отряд, ему срочно нужен был доктор. Но едва Тоня успела сказать, что доктор занят, колокольчик позвал ее.

— Иди вниз, — сказал она. — Я кликну, когда можно…

IIСемен разглядывал убранство кабинета, и сложное чувство зависти, сожаления, неприязни овладевало им. Он отвык от человеческого жилья, он стал дикарем, простая фаянсовая тарелка была барством в сравнении с липкой лагерной алюминиевой миской. А эта больничная чистота! А картины в золоченых багетах, пианино, гардины! Неплохо живет старик! Спит на кровати, ест за столом на скатерти…

Обилие пищи оскорбляло Семена, но, забыв приличия, он ел много и жадно, пока не осоловел.

И воды ему нагрели. В ванной комнате приготовили белье, синие бумажные брюки, вышитую косоворотку. От белья сладко тянуло душистым мылом, свежестью, на теле оно было почти невесомым.

Семен побрился и не узнал себя в зеркале. Если бы еще поспать! Но старик почему-то молчит.

Рябинина терзала непоправимость промаха. Все было рассчитано до мелочей, и все сорвалось. Начальник гестапо не прислал ему приговор Осетровой на подпись. Раньше гитлеровцы соблюдали видимость законности. Скорее всего, это признак их близкого конца.

На улице прогрохотал танк. Семен заметался. Рябинин усадил его, успокоил:

— У меня приемный день. Мне разрешена небольшая врачебная практика, — пояснил он с иронией. — Надо и о будущем думать: бургомистр — профессия непостоянная, на время войны, а зубы люди всегда лечат.

«Хитрый дед, — подумал Семен. — На три стороны работает: и нашим, и вашим, да еще на зубах подшибает». Но мысль эта была беззлобной. Какое ему дело! Спасибо, что дал передышку да накормил…

Рябинин предложил курить, спросил, как его зовут.