Ассирийский мушаркишу

Хетт аж дернулся от удивления и опять расплылся в улыбке.

— Откуда знаешь наш язык? — спросил он и, не дожидаясь ответа, пожаловался: — Нас переселили сюда по приказу рабаума (хеттское: правитель) Шаррукина после того, как мы попытались освободиться от его власти. Старших людей перебили: с кого кожу содрали, кого на кол посадили, кому руки-ноги отрубили и оставили истекать кровью. Часть младших пригнали сюда, остальных в провинции на востоке империи.

Нынешний ассирийский шарр (правитель, царь), борясь с взбунтовавшимися народами, городами, использует метод, позаимствованный у хеттов Тиглатпаласаром, узурпатором, правившим до него: переселяет простой люд на другие территории, размещая небольшими группами, чтобы быстрее ассимилировались, а знатных, как клятвопреступников, потому что изменили своему сюзерену, которому клялись перед богами в верности, уничтожает жестоко, чтобы другим неповадно было. Типа исполняет волю высших сил за преступление перед ними. При захвате новых территорий переселяли только знать, а на ее место присылали из других народов, разрывая племенную, кровную связь между управленцами и исполнителями и уменьшая склонность к мятежу."

"— Почему продаешь коня? Что-то с ним не так? — задал я вопрос, наблюдая за реакцией продавца.

Если товар с подвохом, мало кто сумеет соврать убедительно.

— Все в порядке с ним, здоровый, обученный, как надо. Принадлежал моему младшему сыну, которого тяжело ранили во время сражения. Полгода промучился, бедолага, и два месяца назад умер. Других сыновей у меня нет, а внуки еще маленькие, им нескоро потребуется. Так что в тягость стал жеребец, одни расходы, а нам надо обустроиться на новом месте, земли прикупить, волов, инвентарь. Только вот покупателя на него найти здесь трудно. Местные воюют пращниками или на колесницах, в которые запрягают по два-три усмиренных, недрачливых мерина. Не хочется кастрировать такого красавца. Он на племя хорош, но здесь лошадей не разводят, — подробно рассказал хетт.

— Пожалуй, я куплю жеребца. Это как раз то, что мне надо, чтобы добраться домой, — сказал я и достал приготовленную заранее черную жемчужину в форме неправильного эллипса.

В солнечном свете она казалась серой. Заслонил ее другой ладонью от прямых лучей, которые жемчуг не любит, дал полюбоваться продавцу.

— Стоит раза в два дороже твоего коня, но, если сомневаешься, продам ее местному богачу или ювелиру и заплачу твою цену, скажи, какую, — продолжил я.

Хетт, видимо, раньше имел дело с жемчугом, судя по тому, как от жадности загорелись его глаза.

Облизнув темные, коричневатые губы, он произнес глухо:

— Не надо, я сам продам, — и цапнул черную жемчужину загорелыми короткими толстыми пальцами, покрытыми черными волосинами.