Ты не сбежишь

Лера, я его не оправдываю, но повлиять на него сложно, хотя, видит Бог, я очень стараюсь. Но с ним так: чуть надавишь – и всё, он захлопывается, становится непробиваемой стеной.

Слушаю молча. Не вижу смысла говорить что-то в ответ. А Элла продолжает свой монолог.

– Когда Владу было четыре, он со своими родителями попал в жуткую аварию. Они погибли, а он выжил, даже не пострадал. Физически. Авария была громкая, о ней трубили местные СМИ, но родственников так и не нашли. Мальчика определили в детский дом. Моя сестра Алёна как раз потеряла ребёнка на раннем сроке, и тогда ей сказали, что вряд ли она сможет иметь своих детей.

Алёна была в депрессии, ей везде мерещились дети. А тут это громкое происшествие. Мы её отговаривали, но она настояла, что хочет усыновить мальчишку. Но он оказался непростым. Гибель родителей запустила защитные процессы в его психике, и маленький Влад впал в определённое состояние. Не буду грузить тебя терминологией, но это что-то типа аутистического расстройства. Нарушение социальных связей, концентрация на ритуальных действиях, акцентуация на определённой сфере.

– Математика.

Он сконцентрировался на этом?

Элла поднимает брови и удивлённо смотрит на меня. И кроме удивления в её взгляде проскакивает ещё что-то.

– Да, именно. Он говорил с тобой об этом?

– Ну вроде того. Сказал, что математика даёт идеальную модель мира.

– Да, так он считает. Может это абсолютная истина, может нет, но для Влада именно математика стала своеобразным шалашом, в который он ребёнком забрался, определив, что там безопасно, потому что математикой можно логически объяснить. Алёна и Олег не ожидали, что он окажется таким сложным.

Хороший, добрый мальчик, но он почти не разговаривал и выдавал такие математические навыки и знания, что им становилось не по себе.

«Зверушка, которую гостям не покажешь»

– А потом Алёна забеременела Артёмом через четыре года. И…

– Они отправили его в интернат.

Когда Влад сказал об этом вчера в своей комнате, я не совсем поняла всю суть. Они его бросили. Вытолкнули за борт как нечто ненужное. Предали. Да, я помню, что речь идёт о моём личном кошмаре, но… он ведь человек. Сначала он лишился родителей, потом обрёл семью, которая вот так предала его.

Неудивительно, что он так относится к Алёне.

– Я хотела забрать его, но мне не было восемнадцати на тот момент. Да и потом мне тоже не подтвердили опеку, ведь я была студенткой без жилья и прочих нужных условий. Но ты не представляешь, Лера, как он жил те годы в интернате во Владивостоке, – голос молодой женщины глохнет, и она опускает взгляд на сомкнутые кисти. – Когда Влад вернулся, ему было шестнадцать. И то, что вернулось вместо Влада, назвать нормальным словом невозможно.