Бес Славы

Только во двор, по делам: покормить живность, убраться, дров наколоть. За калитку ни-ни. Мне и так хватает криков, которые иногда доносятся с улицы:

– Шлюха! Потаскуха! Нагуляла! Такого мальчика предала...

Обидно до слез и истерики. Ведь не предавала я.

С девочкой гуляет бабушка. Ее в деревне уважают. Молчат, ничего не говорят. Но взгляды часто красноречивее слов.

За месяц я сильно худею. Становлюсь даже тоньше, чем до беременности была. Мало ем, мало сплю... Зато много себя жалею и ненавижу весь мир.

Бабушка качает головой, но успокаивает и меня, и себя тем, что это послеродовая депрессия и скоро все наладится.

А я уже не верю. Не надеюсь... И никак не могу полюбить. Свою дочь. Не могу… Я так мечтала о детях, а теперь стала бесчувственной куклой, которой, кажется, уже ни до чего нет дела. Это не мой ребенок, а бабушкин. Дело ведь не в том, кто родил, а в другом. Совсем в другом.

Время идет, а я все не могу… Думала, что привычка сыграет роль, привязанность… Но нет, ничего нет. Все равно не моя девочка. Она чужая. Голубоглазая. Нет, ледяная.

Я как будто все больше и больше умираю.

Каждый день, каждый час, каждую минуту… Все чаще и чаще возникает желание сбежать, умереть, впасть в забытье, отмотать время назад. Да что угодно, но только не это!

Сейчас я смотрю, как бабушка улюлюкает с этой, по сути, чужой девочкой. Целует ножки, ручки, не притворяясь. Вот как так можно? Я все-таки не выдерживаю… Горючие слезы катятся по щекам. Все, что копилось долгое время, теперь выливается наружу.

– Прекрати, – произносит бабушка немного строго, а потом гладит ребенка и резко меняет интонацию: – Ты имя дочери придумала? Ее давно пора оформлять.

А я не знаю. И не хочу. Придумывать что-то. Она родилась в марте, так пусть и будет...

– Марта, – произношу я тихо.

– Марта, – повторяет бабушка и задумчиво смотрит на девочку. – А что? Ей идет. Весеннее имя, светлое, как глазки нашей крошки.

Глазки... Эти глазки!

– Собирайся, поедем в центр госуслуг. Тебе еще пособие положено, как матери-одиночке.

При этом слове у меня сдавливает грудь. Мать-одиночка. А еще хуже становится, когда понимаю, что надо выйти на улицу, стоять на остановке вместе с односельчанами, стоять под их взглядами и сгорать от стыда.

Как бабушка может быть такой спокойной?

Наверное, она понимает, что я чувствую, потому что поднимается со скамейки и говорит:

– Смотри за ребенком, я схожу к Алексею. Мне не откажет – отвезет.

Я киваю. Наташкин отец действительно со своими вечными проблемами с желудком спасется только бабушкиными настоями.

Через час мы выезжаем. Ребенок в машине засыпает, а мы все молчим. Дядя Леша сосредоточенно смотрит на дорогу, бабушка держит на руках девочку.