Бесспорное правосудие

Я не буду больше существовать. Да я никогда и не существовала. Поэтому ему и удалось меня обмануть».

Время от времени она на короткое время отключалась. Потом услышала, как Эш возвращается. Он стоял, глядя на нее сверху вниз, и молчал.

– Пожалуйста, накинь на меня спальный мешок, – попросила Октавия. – Я совсем замерзла.

По-прежнему ничего не говоря, он поднял ее, посадил у каминной решетки и набросил сверху спальный мешок. И снова ушел. «Ему противно находиться рядом со мной, – подумала она. – А может, решает, как поступить – убить меня или оставить жить?»

Октавия пробовала молиться, но выученные в монастыре молитвы сейчас превращались в бессмысленный набор слов.

И все же она помолилась о Коли: «Господи, даруй ему вечный покой, и да пребудет с ним свет». Ей казалось, что эти слова правильные. Но Коли не хотел вечного покоя. Он хотел жить. И она хочет жить.

Октавия не знала, сколько часов она так пролежала. Время шло. Сгустились сумерки, и Эш вернулся. Он вошел тихо, она лежала с закрытыми глазами, но ощущала его присутствие. Эш зажег три свечи, потом – газовую горелку, сварил кофе и разогрел фасоль.

Подошел к ней, приподнял и стал кормить – ложку за ложкой. Октавия хотела сказать, что не голодна, но покорно жевала фасоль. Может, если она позволит кормить себя, в нем проснется жалость. Но он по-прежнему молчал. Когда свечи догорели, Эш забрался в спальный мешок, и вскоре Октавия услышала его ровное дыхание. В течение первого часа он беспокойно ворочался, что-то бормотал и один раз громко крикнул. Несколько раз за эту, казалось, бесконечную ночь она ненадолго проваливалась в сон. Но холод и боль в руках будили ее, и тогда она лежала и тихо плакала. Ей будто снова было восемь лет, когда она, проводя первую ночь в частной школе, плакала, скучая по матери. Эти безмолвные рыдания удивительным образом успокаивали.

Октавия проснулась с первыми лучами солнца. Первое, что она почувствовала, был страшный холод, мокрые брюки облепили ноги, стянутые руки болели. Эш уже встал. Он зажег свечу, и, когда склонился над ней, пламя на мгновение осветило его лицо – суровое и решительное, которое, ей казалось, она любила. На долю секунды в призрачном свете свечи это лицо вдруг обрело скорбное выражение.

Он по-прежнему молчал.

Октавия нечленораздельно произнесла сквозь рыдания:

– Пожалуйста, разожги камин, Эш. Пожалуйста. Я совсем замерзла.

Он ничего не ответил. Только зажег еще одну свечу, потом третью и, привалившись к стене, смотрел на огонь. Прошла минута, другая…"

"– Пожалуйста, Эш. Мне очень холодно, – взмолилась она, и в ее голосе опять послышались рыдания.

Эш встал. Октавия смотрела, как он подошел к полке и стал срывать с банок этикетки, затем смял их и положил в камин. Потом вышел наружу.