(без) Право на ошибку

Только потом с ужасом вспоминала как прошлепала в своих далеко не чистых уличных ботинках. Но на следующий день, когда Нина показывала мне кабинет, никаких следов уже не было. Клининг, убирающий, как правило, по ночам, как в голливудских фильмах, где уборщик с плейером в ушах медленно передвигает свою тележку между офисными конторками и первым становится жертвой супер— злодеев, работал исправно.

Но в дальнейшем я этого монстра избегала, подозревая, что он может или укусить, или засосать в неведомый портал.

И делала это не зря. Потому как коричневые потеки смотрелись на нем отвратительно.

На несколько секунд в кабинете повисла гробовая тишина.

Несколько бесконечных секунд, когда я не могла ни пошевелиться, ни поднять взгляд, а в голове проносились жуткие сцены, как на меня сейчас будут орать и увольнять, а я ведь только-только привыкла к новой работе и даже начала более менее справляться со своими обязанностями, и уже мечтала о первой зарплате и о том, на что ее потрачу, и почти перестала бояться Веринского, а тут всего один его взгляд, вынесший напрочь мой мозг и чувство самосохранения.

И вдруг раздался смех. И довольно громкий.

Ну, Артем, ну сволочь и…

Я задрала голову, чувствуя, как накатывает злость, и так и замерла, неверяще глядя на Веринского.

Смеялся не Артем. Тот, наоборот, выглядел непонятно разозленным, будто я своим падением как-то задела его персонально. Смеялся мой Великий И Ужасный начальник. Я и улыбки то его не видела никогда, а тут — заливистый, искренний хохот. И лучики морщинок вокруг заблестевших глаз, и загорелая шея, и белоснежные зубы…

Я замерла, как зачарованная, не замечая того, что стою на коленях на полу, а пролившийся кофе не только окончательно впитался в глубокий ворс, но и испачкал мне светло-серую юбку.

И только потом опомнилась.

Чувствуя, как горят уши и щеки, а в глазах появляются непрошеные слезы, принялась собирать все снова на поднос, промакивать белоснежными тканевыми салфетками, извиняться, одергивать юбку, обещать немедленно прислать уборщицу — и все это одновременно.

Только не увольняй. Только не увольняй…

— Успокойся, — голос Веринского был сух, но в нем проскальзывали нотки удовольствия — я уже научилась различать самые нюансы его поведения и эмоций, будто с каждым днем настраивалась на него, как музыкальный инструмент. Различать, если он вообще хотел показать что-то. — Ничего страшного не произошло. Это всего лишь ковер.

Ага. Всего лишь ковер. И он это мне рассказывает.

Я вздохнула и, постаравшись взять себя в руки, тихонько спросила:

— Вам приготовить еще кофе?

— Приготовь. Уборщицу пока не надо. А ты переоденься — ты ведь держишь запасной костюм здесь?

Посмотрела на него.