(без) Право на ошибку

Меня трясло и выворачивало гнилыми словами, которые так давно хотелось сказать:

— Ты и про Раду, про диагнозы знаешь? Где ж ты был, такой знающий, раньше? Когда я подыхала на старой койке, привязанная бинтами? Когда выбрасывала нашего ребенка? Когда первый раз услышала, что не могу иметь детей? И снова, и снова слышала это? Когда раздирала свои руки за то, что они слишком слабы, чтобы убить тебя и Горильского? Ты просишь позволения? Я готова позволить тебе только одно. Выйти за дверь и больше не появляться в моей жизни. Я сама сделаю все что нужно, и если нужно будет — будут и обследования, и мировые клиники. Но не с тобой за моей спиной, понятно! Потому что как только я подставила тебе спину, ты всадил в нее нож.

Я все-таки вырвалась из его рук. Да он и не держал больше. Опустил голову, опустил руки, сжал кулаки, да так, что побелели костяшки. Поднялся тяжело, сгорбленно, будто старик.

— Я тебя прошу, — вздохнула, чувствуя накатывающую тошноту, — уйди, а? Сделай хоть раз, хоть что-то не для себя, а для другого человека. Это лучше, чем просить прощения, которого у меня для тебя нет — а может ты уже давно прощен, потому что я не хочу ни в каком ключе о тебе думать. Уходи и не возвращайся. А я наконец смогу жить, жить счастливо. Я ведь это заслуживаю, а? Скажи, Веринский, я хотя бы это заслужила?

Кивнул. Протер глаза, будто потемнело в них, и он не видел ничего. И ушел, и дверь прикрыл за собой аккуратно.

А я посмотрела на эту дверь.

На кухню, которая выглядела как и полчаса назад, будто по ней не пронесся ураган, уничтоживший уже не один город.

А потом развернулась, и дрожащими руками снова принялась за тесто.

ГЛАВА 16

… — Как думаешь, когда наступает ночь они оживают? — спросила я весело, глядя на статуи.

Я была совершенно очарована Саграда Фамилией. Мы осматривали собор уже четвертый час, и я все еще не готова была уходить, изучая и бесконечные колонны, тонущие в куполах, и резьбу, и потрясающую мозаику, хотя Миша давно уже начал недовольно пыхтеть — и многозначительно меня поглаживать пониже спины и покусывать ухо.

— Они оживают и прилетают к девочкам, которые не хотят хорошо себя вести, — пробурчал мужчина и уткнулся носом мне в шею. Обычно сдержанный, в Испании он стал вдруг сам на себя не похож, а превратился в испанца, но не одержимого властью и кровью, а в пылкого, нежного, немного сумасшедшего. Он постоянно тискал меня, трогал, обнюхивал и довольно щурился, как большое добродушное животное, заполучившее в свои косматые лапы что-то вкусненькое.

— Это я-то веду себя плохо?! — моему возмущению не было предела.

— Да, — уверенно кивает Веринский и ухмыляется. — Плохая-плохая девочка, которая совершенно меня не жалеет. Да у меня последний час стояк еще более каменный, чем эти статуи.