Безбашенный

Но…

Может, если я сейчас буду рядом, если смогу утешить, — то он обратит наконец на меня внимание?

Все равно эта фифа ничего хорошего ему не принесет, и рано или поздно он сможет оценить мою тихую любовь. Ведь я ради него на все способна! Даже терпеть его загулы и возвращения домой под утро, — лишь бы только ко мне, лишь бы возвращался!

Обомлела и замерла, когда увидела ее, спускающуюся из его квартиры.

Все-таки не ушла она, провела с ним ночь…

Но…

Разве не осталась бы, если бы у них все вышло так уж счастливо и безоблачно?

Сжав кулаки, я все-таки решительно направляюсь вперед.

— Мира! — Антон распахивает дверь, вылетая из нее сразу же, стоит мне только прикоснуться к кнопке звонка.

Взъерошенный, с тем же диким взглядом, что и вчера после выступления, жадно, тяжело дыша.

— Ты? — смотрит на меня, как на непонятную мошку. — Ты здесь зачем?

— Я… Расписание новое Эд передал, — это правда, и я должна была передать его еще вчера, но просто вылетело из головы. А, может, я подсознательно искала предлог, чтобы к нему приехать..

Но Антон не слышит и даже не смотрит на протянутые мной бумаги, — несется вниз по ступенькам, не замечая, что босой, вылетает на улицу и громко, во весь голос орет ее имя.

Через окно я вижу, как он носится взад-вперед вдоль дома, как лохматит волосы, нервно и отчаянно их теребя.

— Ты… Девушку не видела, когда шла ко мне? Такую… Красивую… С густыми черными волосами? — подымается, — и снова совсем потерянный, с надтреснутой болью в глазах.

— Нет, — качаю головой. — Никого не было. Пять утра, Антон. Улицы совсем пусты.

Ничего не говорит, только смотрит на меня так, что у меня снова сжимает грудь до невозможности вдохнуть.

— Ты… Замерз… Осень же, а ты босиком… Давай я чай тебе горячий сделаю, ну и завтрак там… Заболеешь ведь, а у вас с Эдом концерты…

Смотрит на меня так, что становится понятно — ни слова не понял из того, что я ему сказала. Так мой младший брат, точно таким же взглядом на всех смотрел, когда свалился с байка и у него открытый перелом со смещением был. Болевой шок, — и полная неспособность понимать и слышать.

— Антон… Ноги…

Мы так и стоим перед его квартирой на холодном бетоне.

— А? Да…

Будто подменили, — только что бегал, носился, а теперь вот шаркает, как старик, ногами, проходя в кухню.

— Что ты говоришь?

— График, — выкладываю перед ним на стол бумаги. — И чай. Обязательно. У тебя лимон и мед есть?

— Номер телефона опять не взял, идиот, — хрипит Антон и уходит из кухни.

Плетусь за ним, наблюдая, как он перетряхивает всю постель, бормоча что-то о том, что должна быть, наверное, записка, — и в этот момент мне просто становится страшно, — Антон выглядит совершенно неадекватным, будто и в самом деле с ума сошел.