Бездушный

— Рей повернулась набок, приподняла голову, подпёрла её рукой и сверкнула на меня своими изумрудно-сапфировыми глазищами. — А почему ты спрашиваешь?

Я усмехнулся и, тоже перевернувшись, обнял даму за талию. Без фанатизма. Просто чтобы закрепить наши текущие отношения и в то же время дать ей понять, что её мнение мне действительно интересно.

— Да ничего особенного... Просто кое-какие вопросы возникли, о которых раньше не думалось..."

"— И о чём же тебе не думалось? — промурлыкала Рей, придвинувшись ближе и положив голову мне на плечо. Тоже, кстати, без фанатизма, и тоже, по всей вероятности, чтобы зафиксировать наши отношения в том виде, в каком они сейчас находились.

— Ну... когда мы с Аршафом работали с артефактами, я вдруг подумал... Короче, мне непонятно, почему все считают, что рунные записи может восстановить только тот, кто их создавал?

— Но ты же сумел, разве нет? — изобразила удивление Рей.

— Сумел. Да. Но ты же ведь понимаешь: мой случай особый.

Женщина спорить не стала. Потёрлась носом о мою щёку, провела пальчиками по грудине, вздохнула...

— Всё верно. Твой случай особый. Но про других я знаю немного. Слышала только, что... В общем, как говорят южане, у каждого рунного мастера собственный почерк. Или, скорее, язык, какой они сами придумывают для своих рун. И даже если кто-то другой напишет их точно так же, у него ничего не получится, потому что язык, на котором они написаны, останется для подражателя тайной.

Я чмокнул свою «музу» в макушку, и на душе у меня стало легко и спокойно.

Как всё, оказывается, просто. Надо только уметь задавать женщинам правильные вопросы и слушать, что они говорят...

К себе я ушёл минут через двадцать. Мог бы и сразу, как только узнал, что хотел, но едва начал подниматься с кровати, Рей неожиданно ухватила меня за руку и вновь притянула к себе. Как будто и не было у нас этой бессонной ночи, и друг другом мы ещё не насытились.

Она оказалась права. Насытиться мы и впрямь не насытились. Требовалась пусть маленькая, но добавка. Чтобы уже совсем всё стало бы замечательно, и в памяти сохранился бы именно этот штрих, а не какая-то дурацкая болтовня о каких-то дурацких рунах.

Дрых я почти до обеда. Всё-таки хорошо быть большим начальником. Никто тебя по пустякам не тревожит и в двери не рвётся. Зато потом, когда выйдешь из комнаты и спустишься в общий зал...

Нормально позавтракать, а заодно пообедать мне так и не удалось. Вестовые с донесениями и докладами возникали перед столом как будто из-под земли. Почти как курьеры у Хлестакова. «Тридцать пять тысяч одних курьеров», мать их всех за ногу, и каждого надо выслушать и отправить с обратным посланием. Словом, пока не дал приказание назначенному вчера ординарцу фильтровать всех снаружи, закончить с приёмом пищи не получалось.