Босс моего бывшего

Я люблю его, вот и всё, о чём могу думать.

– Ты голодный? – спрашиваю, когда от поцелуев распухают губы и саднит в уголке рта. – Я ужин приготовила.

– Очень голодный, – кивает, но не даёт мне уйти на кухню. Останавливает, взяв за руку, и тянется к внутреннему карману пиджака. – Но вначале посмотри на это.

– Мне закрыть глаза?

– Зачем? – удивляется, наверняка не знакомый с законами романтического жанра. – Вот.

Он достаёт продолговатую бархатную коробочку, в которой лежит…

– …подарок? Для меня?

– Нет, для чужой кошки, – усмехается и раскрывает коробочку. – Тебе нравится?

Неужели он робеет? Никогда бы не подумала, что сам Поклонский, который всегда решает за других, умеет смущаться.

Но на его скуле нервно бьётся жилка, а в глазах то ли страх, то ли любопытство. Для него действительно важно знать, понравится ли мне подарок, а мне…

Мне не может не нравиться то, что он дарит от чистого сердца. Тем более, когда подвеска красивее всего, что я видела в жизни.

Она в форме цветка с нежными лепестками. Тонкая работа, изящная вещь.

– Господи, – выдыхаю, касаясь кончиками пальцев подарка. – Дима, это…

– Не вздумай заикаться о цене, – просит, вытаскивая подвеску из бархатного футляра.

Тонкая цепочка обвивает его пальцы. Дима смотрит только на меня, а я не могу отвести взгляда от подвески. – Ты достойна даже большего, но я боюсь, что в квартире весь мир не поместится.

Восхищённо всхлипываю, прикладываю ладони к алым щекам, и Дима отходит мне за спину.

– Позволишь?

– Всегда…

Дима защёлкивает замок цепочки. Подвеска холодит кожу, я её касаюсь, поглаживая серебристые лепестки. Кажется, что эта вещь – бесспорно очень дорогая и редкая – всегда мне принадлежала.

Словно с самого рождения её на груди носила.

– Восхитительно, – говорит Дима, оглаживая мои плечи. – Ты восхитительная.

– Я тебе верю, – целую его в губы и увожу за собой в кухню.

Там на плите ждёт своего часа рагу из кролика. Я готовила его три часа, вкладывая душу. Казалось, что Дима оценит, но стоит мне положить на тарелку самые аппетитные кусочки и улыбнуться, Поклонский мрачнеет. Сводит брови к переносице, его ноздри трепещут, а в глазах самая настоящая боль.

– Это что, Варя? – пальцем указывает на тарелку, а я испуганно икаю, не понимая, что его так расстроило.

– Это кролик… рагу. Тебе что-то не нравится?

– Мать твою…

– Мою? Ты её даже не знаешь! – ещё громче икаю, но Дима отталкивает тарелку, словно на ней холерные вибрионы клубятся и, закрыв глаза, встаёт из-за стола. – Дима, что с тобой?

Он бледный, на виске капли пота. Борется со своими внутренними демонами. Мучается.

– Никогда больше не готовь кролика. Никогда.

И, захлопнувшись в себе, он уходит в ванную, а я не знаю, что не так сделала.