Бернаут

– А что, девушки тоже этим занимаются?

– Это что за сексистские высказывания? – Бланж приподнял бровь.

– Да при чем тут это? – Я нахмурилась. – Просто она выглядит… Она вообще совершеннолетняя?

– Ей весной исполнилось восемнадцать. – Он скептически посмотрел на меня. – Еще вопросы?

– Никаких.

Спустившись по лестнице и широко улыбнувшись, девушка внезапно потянулась, чтобы меня обнять.

– Уверена, мы подружимся. – От нее пахло кокосом и ромашками. В ее ухе сверкнуло три маленьких гвоздика.

– Я тоже, – с облегчением выдохнула я. Знать, что ты не единственная девушка здесь – уже радость.

– Лилиан, – представилась она и протянула мне руку.

– Жаклин.

– Марс уже тут? – спросил вдруг у нее Бланж.

– Нет, еще не приехал.

«Марс? Тот самый Марсель, что нас сдал? А он что здесь делает?» – хотела переспросить я, но не стала рисковать, подумав, что этот вопрос лучше задать, когда мы останемся наедине.

– Кстати, ваш номер третий! – Лил протянула Бланжу ключи, наклонив голову и улыбаясь. – Я сегодня прибралась. За это будешь мне должен.

– Номер для новобрачных! Почти как люкс в «Цезарь-Палас», – громко присвистнул из-за угла дома Дэм.

– Да ну, ты серьезно? – Бланж ухмыльнулся в ответ. – Лилиан, я тебя убью, – добавил он шепотом и, круто развернувшись, отправился наверх.

– Не обращай внимания. Просто он никогда не привозил сюда ни одну девушку, – поведала Лил. Наверняка меня должно было растрогать это признание, но, честно говоря, мне было совершенно плевать. – Рада, что ты здесь.

– Я тоже. – И понимая, что не в силах больше продолжать это фарс, я поспешила наверх следом за Бланжем.

«Номер как в „Цезарь-Палас“» оказался спальней десять на десять шагов, где, кроме комода, кресла, столика и кровати, ничего не было. Но лепестки имелись, как и лебеди, больше напоминающие кривых удавов. На потолке – огромный вентилятор, медленно поворачивающий свои лопасти. Единственное окно – оно же боковая стена – панорамное, за ним общая галерея. Но хоть жалюзи есть. Хотя какой от них прок? Судя по солнцу, часть отеля, в которой располагалась комната, бо́льшую часть суток находилась в тени.

Бланж пропустил меня в номер и закрыл дверь.

– Вот теперь можешь высказаться, – устало произнес он, словно наконец смирившись с тем, что случившееся – правда, и нам теперь придется как-то ее вывозить.

– Я злюсь на тебя до такой степени, что даже описать не могу, – ответила я.

– Хочешь это сейчас обсудить?

– Нет.

С первого этажа доносились смех и голоса. Там что-то бурно обсуждали на языке, который звучал как английский, но был при этом совершенно непонятен, потому что состоял сплошь из мототерминов.