Братва. Пощады не будет

– Сейчас-то опять по сто четвертой отработался?

– Да. Квартирная кража с применением технических средств. Но прицепом. Основная сто вторая с пунктами «а» и «г». Хозяин квартиры неожиданно вернулся...

– Ну, с «а» все ясно – умышленное убийство из корысти, а как «г» – с особой жестокостью – ты зацепил? – удивился Церковник.

– Из-за множества ранений. Тридцать ножевых... – Штабной захлопал своими длинными ресницами и вдруг заорал: – Да не садист я! Не кончался он никак! Вот я и старался, чтоб он быстрее крякнул и не мучился!

– А ты у нас гуманист! – усмехнулся Церковник.

– Так на суде и лепи. Авось поверят и «вышку» не дадут.

К вечеру соседние камеры словно проснулись. Доносился гул голосов. Кто-то загорланил козлиным голосом заунывную песню. Раздражал монотонный повтор одних и тех же слов: «Говорят, что дети – это счастье. Значит, я несчастный человек...»

Церковник некоторое время крепился, потом подошел к двери и рявкнул в волчок:

– Задохнись, падаль! На этапе я тебе разжую, что такое несчастный, в натуре!

Голос сорвался и смолк."

"Скоро Петровича увели на допрос. Штабного после ухода угрюмого рецидивиста словно подменили.

Он тяжело опустился на нары и обхватил кудрявую голову руками.

– Что с тобой?

Штабной поднял голову и странно взглянул на меня, влажные губы свела жалкая, судорожная улыбка.

– Интересуешься, почему я не в восторге, оказавшись в этом клоповнике? – Он нервно провел ладонью по глазам. – Действительно, умора – месяц, как женился, завод выделил квартиру в общежитии. Думал, наконец жизнь начнется!.. И главное, хотел после отсидки в другой город податься! Вовремя не сорвался – и по новой небо в клетку!

– Не возникай! Я тебя сюда не звал.

– Да! Сам исковеркал! Но что же было делать?! Старые корешки откопали, взяли на дело. Отказаться не мог – они такое не прощают...

Штабной вдруг замер и испуганно оглянулся на дверь.

– Не проболтайся, земляк, – жарко зашептал он. – Церковнику сгубить человека – одно удовольствие. На всех пересылках его знают. Из высшей хевры. Шепнет словечко – и каюк.

Заскрежетал ключ, и в камеру вернулся Церковник.

– С легким паром! – подобострастно осклабился Штабной.

Тот, не обращая внимания на шутку, лег на нары и отвернулся к стене.

– Можете базлать, но не громче медуз. Спать буду.

Штабной устроился у противоположной стены и накрыл лицо кепкой, чтоб не мешал свет лампочки.

Мне спать не хотелось. В пачке оставалось всего семь сигарет, но, махнув рукой на экономию, снова закурил.

Табачный дым показался едким и прогорклым. Я отбросил сигарету, но, тут же одумавшись, загасил окурок и сунул в пачку.

Решил: буду думать о чем-нибудь приятном, как в детстве советовала мама. Может, усну.

Мама работала преподавателем литературы и русского языка.