Чужой ребенок

Вскакивает с кровати, встает передо мной, заставляя вспомнить те моменты, когда он выходил из себя при любом разговоре о детдоме или пьющей маме.

— Все вы говорите, что сложно, — продолжает он жестко, — когда хотите соврать и не знаете, что!

— Кто все, Вань? Ты чего? — жалко лепечу я, слыша себя со стороны и понимая, как сильно все не то. Если бы со мной таким тоном говорили, то первая бы в рожу дала за вранье.

— Все! Взрослые! Мамка тоже каждый раз: “Это сложно, сыночек, это непросто объяснить”, — передразнивает он Тамару, — а там нихера сложного: просто вам, бабам, нужен мужик! Вот и все! И вы ради этого готовы что угодно делать! И на все наплевать!

— Ваня!

— Она меня дома одного оставляла, а сама с мужиком уходила, — продолжает он, не слыша моего жалкого негодующего возгласа, — на ночь, на две! На двое суток! А я дома был! Один! И жрать нечего было! И дверь закрыта на замок! Снаружи! Она думает, что я не помню, мелкий был… А я помню! И помню, как домой приводила, а мне говорила тихо сидеть! Я думал, хоть ты не такая…

Он неожиданно отворачивается и дергается к двери, но я успеваю.

Хватаю его за руку, дергаю к себе, обнимаю.

Ванька сопротивляется, сопит злобно, выворачивается из моих рук, он сильный и сейчас вообще не играет, но я, все же, сильнее, терплю его тычки локтями, держу, прижимая к себе за затылок и смаргивая злые слезы.

Никакой жалости! Никакой! Не нужна она ему!

Просто поддержка, просто участие, просто дать понять, что он не один больше, что он никогда не останется больше один во всем мире…

Наконец, Ванька утихает и только всхлипывает мне в плечо."

"А я говорю, вообще не подбирая слов, потому что нельзя сейчас подбирать, нельзя врать.

— Я никогда так не сделаю, Вань. Никогда. Ни один… мужчина не стоит твоих слез. Я тебя не оставлю. А ты тогда меня не оставляй, договорились? Я очень переживала за тебя сегодня…

— А… он? — помедлив, спрашивает Ванька, и я отвечаю так же честно:

— Он прислал сюда всех своих людей. Всех. Как ты сам думаешь, переживал или нет?

Ванька сопит, ничего не отвечает, только обнимает меня все крепче. И я не могу сдержать слез, торопливо моргаю, понимая, что нельзя сейчас, не нужно ему видеть, и продолжаю говорить:

— Ваня, ты прости ее… Она… Так бывает, что человек не может собой управлять…

— Я на нее не обижаюсь, — шепчет он, — она просто болеет… Но я так испугался, что ты сейчас… с ним… а я…

— Не было ничего, — отвечаю я так же тихо, — ничего, о чем стоит говорить и думать. Тебе. Я тебя никогда не брошу.

— Да? — выдыхает Ванька, и столько надежды в его голосе, что сердце сжимается от боли.

— Да, — твердо говорю я. — Да.

Ванька обнимает крепче, веря мне безоговорочно.