Черный тополь

У Анисьи распахнулись глаза, как черные окна, озаренные молнией.

– Да нет же! Двадцать шестой мне.

– Еще прибавь, милая, – смеется Груня. – Мы же с тобой вместе были на Сергиевском прииске. Помнишь?

– Помню.

– Слава богу, хоть это помнишь. А Сохатиху с Филатихой помнишь?

– Помню.

– А Мавру Тихоновну помнишь?

– Н-нет.

– Ладно. Сохатиху помнишь?

– Помню.

– А я жила у Сохатихи. Она моя тетя по убитой матери. Мы с ней золото мыли лотками. И ты с нами ходила мыть золото. Помнишь?

– Помню.

– А сколько тебе лет было тогда, помнишь?

– Н-нет.

– А тебе было столько лет, сколько мне. Только я отроду удалась крупной кости, и вся разница. Знать, тридцать один годочек тебе, подруженька!

Вот так подсчитала Аграфена Гордеевна Гордеева!

– Это, это – как же? – чуть не подавилась словами Анисья, захваченная врасплох. – Да нет же!

– Есть же, милая. «Иже еси на небеси», как поет мой дед Гордей Гордеевич Гордеев. У нас были все Гордеи и по фамилии Гордеевы. Коммунисты от пятки до затылка. Потому и бандиты в куски изрубили отца и мать, и сестер, и брата.

Есть же, милая! Тридцать один годочек с хвостиком. Это у меня с хвостиком – я в феврале народилась. А ты? Ах да! Откуда тебе знать. Мать у тебя умнющая! Попроси ее, завтра припасет тебе метрику, и будет в ней семнадцатый годок тебе! Пора нам, подруженька, подмолодиться! Ха-ха-ха!

Этот раскатистый смех Груни неприятно подействовал на Анисью, но она стерпела, подумай: а что если и в самом деле оттопала она тридцать один годочек? Ужас! Тихий ужас! Да нет же! В сорок первом она закончила среднюю школу…

– Я же перед войной, понимаешь…

– Что перед войной? – не поняла Груня и не дала досказать Анисье.

 – Повезло тебе, истинный бог! Нет того, чтоб мне спасти его от волков. Я ведь только что мимо вас проехала с дровами тем же логом. Так нет же, приспичило волкам напасть на него после того, как я проехала!

– В самом деле, ты только что проехала, – вспомнила Анисья.

– Вот именно. Не судьба, видно. Как ты думаешь: Агния опять прильнет к нему? Да нет! – возразила себе. – У ней теперь Степан при Золотой Звезде. Деньги от него получает.

Ешь, ешь! Что ты, как на поминках?

– Не представляешь, я, кажется, пьяная, – лопотала Анисья, неловко двигая руками.

– На радостях я бы вдрызг была пьяна. Про Полюшку он знает?

– Знает.

– Лучше бы я ему родила Полюшку, – вздохнула Груня. – Ты вот скажи: какая со мной холера приключилась, что дите родить не могу? И врачи ни черта не понимают. А ребенка хочу. Ой, как хочу! Ажник день и ночь подсасывает. С моими-то грудями я бы, истинный бог, четверых кормила.