Чужой

Больно было от осознания, что я вновь от вроде бы своих получаю больше, чем от чужих. Да, чужих… Где я, кстати?..

Повернуться не получилось, от боли в груди всего скрючило, а от этого стало еще больнее. Сил не было, как и желания делать что-либо. Хотелось просто умереть уже, ну правда, сколько можно. Во мне дырок столько, что считать надоело. Проще сказать, куда меня еще не ранили…"

"– Очнулся? – голос знакомый и какой-то участливый, что ли. – Слава богу.

– Юрьич, как хочешь, больше никуда не полезу, хочешь, расстреливай! – узнал я правильно, этот голос я никогда ни с чьим другим не перепутаю.

– Даже и не собирался. Тем более, ты тут надолго. Тебя в этот раз еле вытащили.

– Где я?

– Под Калугой пока, ждали, когда очнешься, повезем в Москву. Судоплатов приказал тебя туда везти.

– Чего это он? Никак опять какую-нибудь хрень задумал…

– Человек просто переживает, кстати, не один он. В Кремле тоже ждут.

– Ой не надо, – двигаться не мог, так хоть глаза закрыл.

– Я серьезно. Но об этом позже.

– А сейчас о чем?

– Так о тебе родном. Ты как, дорогу выдержишь? Отправим самолетом, чтобы побыстрее.

– Я рукой шевельнуть не могу, о чем вы вообще? – прошипел я. – Лучше бы сказали, что случилось, Олег жив?

– Жив. Даже цел. В отличие от тебя. Ты зачем под пулю прыгнул?

– Не знаю, показалось, что стреляют всерьез, – честно ответил я. Хоть с Олежкой все в порядке, и то хорошо.

– Ты устал, я понимаю. Чуть не целый год среди врагов, у кого хочешь крыша поедет.

– Я вам еще в прошлый раз говорил, что надоело, а вы…

– Парень, а кто бы такое дело провернул, если бы не ты? – воскликнул Левитин.

– Да бросьте, – вновь хлопнул я глазами. – Дайте поспать, устал я…

Организм словно этого ждал и поддержал меня. В этот раз я просто спал, даже что-то снилось. Проснулся, и появились новые мысли. Что будет после того, как оклемаюсь? Опять война, опять в тыл врага… Сначала, в декабре сорок первого, казалось, что ничего нет лучше спецвойск. На деле же было очень сложно, очень страшно и очень обидно. Обида была на всех: на руководство, на партизан, на немцев и больше всего на самого себя.

– Вы проснулись? – на этот раз голос был незнакомым и женским.

– Кажется… – выдохнул я. Боль, как осознал, что проснулся, вернулась дикая боль. – Только кажется, что лучше бы не проснулся вообще.

– Очень больно? – участливо поинтересовалась медсестра.

– Да, – просто ответил я и вновь провалился куда-то. Жжение, боль, раздирающие меня изнутри, сводили с ума. Что-то совсем хреново мне, уж не все ли…

Тряска. Трясёт серьезно, что это такое? Глаза открываться отказывались, губы присохли друг к другу, во рту и вовсе наждачная бумага. Пытаюсь вернуться, получается или нет, но приходит новое чувство. Холод, почти не ощущающийся, но все же холод где-то в районе лба.