Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Мне не хотелось возвращаться к машине, к мужчине с пробитой грудью. Я понимала, что единственное разумное действие – это пойти в полицию. Во всяком случае, нужно держаться подальше от пляжа. Я говорила себе: «Если Филипп знает, что малыш Титу видел то, что лежит в багажнике, он должен беспокоиться и наверняка бродит где-то неподалеку, наблюдая за ним. Может быть, он и сейчас здесь и теперь следит за мной. Но я заставлю его проявиться».

Но при этом я считала, что рассуждаю нелепо. Если он избавился от трупа, засунув его в машину, которую считал моей, значит, не придавал значения тому, что я потом могу рассказать.

Тогда ему тем более наплевать на показания малолетнего свидетеля.

Я ходила по порту среди равнодушной толпы, и мое сердце замирало всякий раз, когда кто-то меня толкал, потом вышла к пустынным улочкам, которые уже много часов назад покинуло солнце, и там я замерзла. В окнах сушилось белье. Когда я остановилась посмотреть, что делается у меня за спиной, мне на лоб капнула вода, и я вздрогнула всем телом, почти закричала. Но надо признаться: меня никто не преследовал.

Позже я спросила дорогу и отыскала полицейский участок на маленькой площади, обсаженной платанами. Я издали посмотрела на входную дверь, на пороге которой курили двое мужчин в форме. Мне казалось, что я впитала в себя этот удушающий, омерзительный запах неизвестного мне мертвеца в «Тандёрберде». Но у меня не хватило смелости войти туда. Что я им скажу? «Я позаимствовала машину моего босса, абсолютно незнакомый мне парень ее угнал, и я нашла ее здесь вместе с трупом в багажнике, я ничего не могу объяснить, но я ни в чем не виновата?» Кто мне поверит?

Я дождалась наступления ночи в какой-то пиццерии, напротив жандармерии, сидя у окна второго этажа.

Я надеялась, что хоть немного приду в себя и смогу понять, что же могло произойти за те два часа, пока Филипп находился в машине один. Должно быть, случилось что-то непредвиденное, внезапное, потому что, когда он уходил от меня, его взгляд был совершенно спокоен. В этом я уверена. Или почти уверена. А вообще-то нет…

Я заказала коньяк, но, когда поднесла к губам, меня стало мутить, и пить его я не стала.

Если я пересеку площадь, на которую выходит окно, у которого сижу, меня не отпустят, пока не проведут расследование, а это может длиться много дней и даже недель. Мне в голову пришел целый калейдоскоп образов: вот меня везут в марсельскую тюрьму, велят снять одежду, надевают серую робу – одежду тех, кто находится в предварительном заключении, мажут чернилами пальцы на правой руке, запирают в темноте.