Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Я тебе все объясню.

– Почему ты ночью повесила трубку?

– Ночью?

– Конечно, ночью. Сначала разбудила, чтобы…

– Когда ночью?

– В пятницу, черт побери! Или уже в субботу. В три часа ночи!

Он кричал. Я ответила, что не звонила ему. Я села на кровать, держа сумку на коленях. Я снова возвращалась в ад. Совсем недавно, когда я искала следы Голливудской Улыбки, пока говорила с ним и даже упоминала о своих неприятностях, мне казалось, что событий, случившихся во время уикенда, на самом деле вообще не было. Я забыла про труп в машине, про ружье, про телефонограмму в Орли – все подчистую.

У меня в ушах звучал спокойный приятный голос, кто-то удосужился выяснить, что я ем на обед, я попала в другой мир, куда не могли проникнуть страх и преступления.

Но однако я ошибалась. Даже Бернар Торр, которого я знаю не один год, самый что ни на есть закадычный друг, единственный, посвященный во все мои дела, тоже оказался втянут в этот кошмар. Я его больше не понимала. Он меня больше не понимал. Нам обоим пришлось кричать несколько минут, чтобы просто понять то, что мы друг другу пытались сообщить. Он – что я звонила ему в ночь с пятницы на субботу, что говорила издалека или была плохая связь, потому что он ничего не понял из моего рассказа, что я была на грани нервного срыва и неожиданно повесила трубку.

Я – в каком-то остервенении повторяла, что не звонила ему ни днем, ни ночью, вообще не звонила. Я спросила:

– А ты уверен, что это был мой голос?

– Ты что? Конечно, это была ты. Я плохо тебя слышал, потому что у тебя телефон хреново работал, но кто другой это мог быть?

– Это была не я."

"– Господи, ну значит, ты была пьяная и не помнишь! Что происходит? Где ты?

– Говорю же, звонила не я.

– Можешь говорить что угодно, но были такие темы, о которых знаешь только ты, не держи меня за…

– О чем я говорила?

– О Цюрихе. Короче, это была ты.

Я заплакала. Точно так же, как накануне, когда вернулась к себе в номер: слезы текли по щекам, не слушаясь меня, как будто плакал кто-то другой. Именно он, Бернар Торр, помог мне четыре года назад, навел справки, одолжил денег на операцию и клинику. И все-таки он был не больше чем приятель, я никогда не вспоминала о нем, когда мы не виделись. Он один знал о моей поездке в Цюрих. Я колебалась, потеряла почти четыре месяца, занимаясь самообманом и рассказывая всякие байки тому, кого я любила, – из нелепой бравады, по глупости, – прекрасно понимая, что я ни за что не решусь сохранить ребенка.

Короче, вся эта ситуация была настолько ужасной, насколько может быть. Мне кажется, что меня презирал даже доктор, который меня вел.

– Дани, Дани, ты меня слышишь?

Я ответила, что слышу.

– Ты плачешь?

Я ответила, что плачу.

– Ты где, Дани?

– Я объясню. Я хотела узнать, в каком отеле останавливается Каравель, когда ездит в Женеву.