Лекарство от одиночества (СИ)

Семья у нас и впрямь была дружная. Как-то спелись наши с Юркой родители. Сошлись, такие разные, непонятно на чем. Породнились не на словах, как это обычно бывает, а по-настоящему. Переплелись корнями, как теперь рвать? С одной стороны, я маму даже понимаю. С другой – не уверена, что выдержу, если она будет каждый божий день промывать мне мозг и стенать, чтобы я вернулась.

– Пап, погоди, оставь чемодан тут. А вообще, лучше верни обратно.

– Эль, ну ты чего?

– Поможешь? Прости, что гоняю туда-сюда.

Голос какой-то странный. Сиплый… Будто не мой. И слабость в теле. Неужели я еще и заболеваю? Соображать становится все трудней.

– Прекрати немедленно! Мы никуда тебя не отпустим. Давай сюда нашего подкидыша, – сюсюкает мама, протягивая руку к Мишке. Сюсюкает, а мне ее ударить хочется. – И вообще, у тебя телефон звонит. Ответь, – бросает, не замечая, как меня перекосило.

Достаю из сумочки айфон. Тупо гляжу на экран, на котором высветилось «Бутенко». Надо ответить. Все-таки он мой шеф. Но я отбиваю звонок. Касаюсь материнской руки, привлекая к себе внимание, а когда та ловит мой взгляд, говорю, чеканя каждое слово:

– Если ты еще хоть раз назовешь моего сына подкидышем или Япончиком, это будет последний раз, когда ты его видишь.

И меня заодно. Чемоданы я спущу сама. Миша, пойдем.

Толкаю дверь, за спиной звенит пугливое:

– Да ты что, Элька, совсем? Я ж ничего такого! Так, шутка…

– Ваши шутки разрушили мою жизнь… А ты этого даже не понимаешь.

– Эля… – берет на себя роль парламентёра отец, но я не даю ему и слова сказать:

– Извини, мне с работы звонят, – трясу телефоном, – наверное, что-то срочное, раз такая настойчивость.

Выхожу за дверь, приложив тот к уху. Ощущение конца света усиливается.

Мне кажется, я ощущаю вибрацию земной коры, что ломается под ногами.

– Ну. Наконец-то. Я тут долблюсь над графиком… Ты на сентябрь будешь брать четверть ставки или половину?

– Я не знаю, Георгий Борисович. Если можно, я бы осталась на ставке.

Бутенко внимательно выслушивает мой ответ, замолкает на пару секунд, а потом спрашивает уже совершенно другим тоном:

– Почему? Что у тебя с голосом?

Устало приваливаюсь к стенке. День только начался, а у меня уже нет никаких сил. Чемоданы еще эти… Вот куда мне идти? Что я, дура, затеяла?

– Эля… Что случилось? – голос Бутенко становится более требовательным, такой тон не проигнорируешь, тем более что требовательности в нем ровно напополам с неприкрытым совсем беспокойством.

– Я сделала, как ты просил, – отбрасываю церемонии.

– Что?

– Я ушла от него.

– Ты серьезно?

– Более чем. Вот… Ищу квартиру. Думала у родителей отдышаться, но ты знаешь, какие они.

– Ты у них? Я за тобой заеду.

– Да ты что? Не надо, зачем?

– Уверена? А Мишка с тобой? Чем я могу помочь вам, Эля?

– Чем тут поможешь? – усмехаюсь горько.