Смотри, но не трогай

Заторможенно кивнув, она опускается на сидение и складывает руки на коленях. Ее ладони ходят ходуном, подбородок дробно дрожит.

– С Лерой все будет хорошо, – говорю я, хотя сам ни в чем не уверен.

– Да-да, конечно, – Елизавета выдавливает вымученную улыбку. – Лерочка у меня сильная девочка. Знаешь, она с детства такой была… Упорной и очень храброй. Всегда к своим целям шла. Порой даже напролом, – короткий всхлип. – И эта болезнь… Она ее только закалила… Еще крепче сделала. Лера справится, я не сомневаюсь.

Раньше я и подумать не мог, что буду испытывать сочувствие к Елизавете. Что буду сопереживать женщине, которая пробралась в мой дом и разрушила мою семью. Но жизнь, как выяснилось, крайне непредсказуемая штука. Потому что сейчас я сижу рядом с ненавистной Елизаветой и разделяю ее боль. Как бы парадоксально это ни звучало.

– Я не знал, что у Леры диабет, – слышу свой голос как будто со стороны. – Давно она… Болеет?

– Ей поставили диагноз в конце одиннадцатого класса, – женщина шмыгает носом. – Лера просила никому не говорить. Не любит, когда ее жалеют.

– Понимаю…

– Как так вышло, Тимур? – она вскидывает на меня взгляд. – Ей резко стало плохо?

– Я не знаю, – медленно качаю головой. – Меня не было рядом…

К сожалению."

"– Это так странно, – Елизавета морщится. – Лера никогда не пренебрегала своей безопасностью… Что же пошло не так в этот раз?

Я и сам готов на все лишь бы узнать ответ на этот вопрос. Не могу избавиться от ощущения, что тут есть так называемая слепая зона. Нечто важное, но скрытое от глаз.

– Лера очнулась! – взволнованный отец на всех парах несется к нам. – Мы можем зайти к ней ненадолго. Я договорился с врачом.

Елизавета подскакивает как ошпаренная. Я вместе с ней. Высокий мужчина в белом халате проводит нас по коридору и, остановившись у входа в палату, инструктирует:

– Пациентка в сознании. Состояние стабильно. Мы оставим ее под наблюдением на несколько дней, дабы убедиться, что гипогликемия не вызывала серьезных церебральных нарушений.

– А что, есть такой риск? – полошится Елизавета.

– Риск есть всегда, – сухо подтверждает врач. – Просьба не перегружать пациентку разговорами и не нервировать ее. Сейчас самое важное – это покой.

– Хорошо-хорошо, мы поняли, – торопливо вставляет отец и, распахнув дверь, пропускает Елизавету внутрь.

Потоптавшись на пороге, захожу в палату последним. Мысленно ловлю себя на том, что тяну время, отодвигая момент встречи. Не знаю, почему. Вроде хочу и вместе с тем необъяснимо страшусь посмотреть Лере в глаза. Вдруг увижу в них укор или, еще хуже, раздражение? Мол, какого черта приперся, тебя-то я точно не ждала.

Грановская выглядит бледной, болезненной, но, несомненно, живой. И меня прям как-то сразу отпускает. Будто гора с плеч.