Дева в саду

В романе может быть секс, но не Расинов размер, как бы глубоко он тебя не волновал. Эзра Паунд сказал, что поэзия – это одухотворенная математика. Просто в ней уравнения не для треугольников и сфер, а для человеческих чувств. А Вордсворт утверждал, что ритмы стиха и любви отражают пульсацию крови, что они «основной принцип наслаждения, определяющий нашу жизнь, движение и бытие». Мы слышим ток крови друг друга, Фредерика. Благодаря одухотворенной математике он отражен в слове таинственно и точно.

– Какое чудо!

– Да, Фредерика. Это чудо, и я дам тебе книгу на замену «Влюбленным женщинам»: мой сборник «Серебряных поэтов» шестнадцатого века, потому что в нем – «О любви Океана к Кинфии». Там странная орфография и напечатано все наперекосяк. А еще там ритм океана, приливы и отливы, которые ты должна услышать.

– Я сохраню ее навеки, – отвечала Фредерика наполовину в насмешку, а наполовину всерьез. Они сидели и молча смотрели друг на друга."

"– У Лоуренса в романах, – снова заговорила Фредерика, – люди любят друг друга за неизречимую сущность, за мрак чресел, за звездное одиночество и все такое. Они гремят и вещают, но не говорят. А Лоуренс говорит. Он любил язык и врал в каком-то смысле, когда говорил, что то и это «вне языка». Мне нравится язык, почему нельзя любить в языке? У Расина герои высказывают невыразимое. Странно? Я только что хотела сказать, что у него очень ограниченный язык, и у Лоуренса тоже – в этом смысле. И оба они обозначают явления вне языка, но Расин говорит об этом так ясно, четко и торжественно, а Лоуренс вопит и мечется, и… Не знаю. Мне нравится у него про кольца и пирог с олениной. А еще я люблю Расина, потому что его не любит отец. Он вообще не любит французский. Наверное, думает, что он холодный и порочный. Наверное, в Кембридже я выберу французский и немецкий. Отцу труднее выносить моральные приговоры, если вещь не на английском языке… Прости меня! Я как пьяная от тебя. Я всю ночь не спала, а теперь я с тобой, и мы говорим о том, что действительно важно… И я все говорю, говорю, никак не замолчу. Просто я не верю, что можно быть счастливой дольше дня или двух зараз, поэтому стараюсь взять побольше…

– Ты говоришь, Билл на тебя накинулся? Что там у вас вышло?

– Он сказал, что я паршивая потаскушка, – сообщила Фредерика, явно наслаждаясь звучностью фразы. – Да еще ударил меня и порвал кучу бумажных юбок, хотя я и говорила, что они не мои. А еще я ему заявила, что мне не нравятся его выражения, а что мои дела никого не касаются. А он сказал, что о моих делах ему и так известно, и тогда я его ударила. По-настоящему, кулаком ударила в глаз. Он у него весь распух. Тут папаша услал меня в мою комнату. Я пошла и вздремнула немного, а как услышала, что он потопал в туалет, тут же сбежала.