Дева в саду

Погоди-ка, вмешался неуемный литературный инстинкт. Это не в детстве, это вздох с немецким акцентом из «Бесплодной земли», увещевающий держаться крепче. У Александра не было собственных четких фраз для описания этого. Впрочем, не важно. По правде говоря, не было в мире и таких рыжих, звездно-одиноких девчонок, как та, что сидела у него на коленях. Да и Лолита еще не была написана. Он сжимал ее все крепче, она резко, неистово хохотала. Если бы она хоть чуть подзадорила его, он взял бы ее прямо там. Но она боялась, что будет кровь и выяснится ее ложь. Она уже рассчитала, что в другой раз, когда больше будет времени и меньше треволнений, в месте более укромном все будет гораздо лучше. К тому же, подумала она, если она с уважением отнесется к его принципам, то они, как часто бывает, вскоре ему же покажутся глупой помехой. Если пособлюдать принцип день-другой, мудро сказала себе Фредерика, возникнет чувство выполненного долга, а с ним надежда как-нибудь принцип обойти. Вдобавок она и сама не то чтобы пылала желанием: Расин – это одно, а кусачие поцелуи Кроу и пронырливые толстые пальцы Эда – другое. Она заполучила невозможное – Александра. Ужасно было бы испытать отвращение в этот миг. «О нет, – думала она, гладя его дивные крылатые лопатки под тонкой рубашкой. – О нет, для этого я поднялась слишком высоко, неожиданно высоко».

В дверь постучал последний за этот день гость. Когда Александр впустил его, приветственная реплика вошедшего оказалась не столь гладкой, как у предыдущих:

– Извините, мне нужно вас видеть. Я думал, к кому мне пойти, и понял, что могу пойти только к вам.

Александр крайне редко думал о Маркусе, за исключением случаев, когда видел его прямо перед собой. С тех пор как Маркус так удивительно сыграл Офелию, Александр утвердился в мысли, что с мальчиком «что-то не так». Впрочем, он, не особенно задумываясь, легко отнес это на счет трудностей жизни с Биллом Поттером и непростого положения учительского сына. Его отношение к Маркусу осложнялось тем, что до сих пор при мысли об Офелии он видел перед собой лицо мальчика и слышал его голос. Что еще хуже, встречая Маркуса, костлявого и хрупкого, с его пустым взглядом и бесцветными волосами, он неизменно вспоминал об Офелии. Когда же он все-таки думал о своих отношениях с Маркусом, как, например, мельком подумал сейчас, ему казалось, что их немногие встречи целиком сводились к неловким попыткам Маркуса что-то ему показать или рассказать. Александр решил в этот раз его не поощрять, во-первых, из-за чисто английского убеждения, что подростково-школьную истерию следует удерживать в рамках, а во-вторых, из беспокойного чувства, что сам он сейчас вмешивается в сферы, находящиеся во власти Билла Поттера.