Дикое золото

И сам два раза выстрелил по стене будки, рядом с окошком. Пули срикошетили с противным визгом. Повинуясь взмаху руки Бестужева, Семен выпрыгнул на насыпь, залег, прижимая к плечу деревянную кобуру-приклад. Бестужев кивнул – и они выпустили по парочке пуль.

Потом, завидев какое-то шевеление на той стороне, Бестужев опустил голову к самой земле и увидел меж колесами, как на той стороне путей мелькают бегущие ноги – две пары. Тут же выпустил в ту сторону всю обойму, не особенно и стараясь попасть, перевернулся на бок, проворно загнал новую. Прислушался.

Стояла тишина, нарушавшаяся неподалеку хрустом ломаемых веток.

Потом из будки послышался вопль:

– Не стреляйте за ради Христа! Они в тайгу убегли!

Приходилось рисковать… Вскочив на ноги, держа пистолет наготове, Бестужев ринулся к паровозу, вмиг взлетел по железной лесенке. Человек в кителе паровозного машиниста лежал на гладком полу, от страха пытаясь вцепиться в него растопыренными пальцами. На тендере, на куче угля, лежал чумазый кочегар, прикрывая руками голову, судя по всему, живехонький.

Облегченно вздохнув, Бестужев прикрикнул:

– Ну, чего разлеглись? Живо, крутите рычаги или как там у вас полагается… Задний ход со всей возможной скоростью! Пока не вернемся к составу! Сёма, побудь с ними… – крикнул он, высунувшись в окно.

Соскочил и побыстрее вернулся в теплушку, где стражники уже пришли в себя настолько, чтобы подобрать с пола карабины. Поезд тронулся, за дверью замелькали сосны. Присев на корточки, Бестужев сорвал с пленника капюшон, кратко пояснив:

– Мы не на маскараде…

Обнаружилось лицо совсем молодого человека – без особых примет, европейского типа, совершенно незнакомое.

Он уже оценил свое незавидное положение и таращился со смесью злобы и страха.

– Ну вот, – сказал Бестужев почти ласково. – Наконец-то свиделись хоть с кем-то из вас, господа члены кружка любителей самородного золота…

Поперек лба у пленника тянулась длинная, не успевшая еще подсохнуть царапина, в схватке ему успели подшибить глаз, но, не считая этих несмертельных повреждений, он казался в добром здравии, совершенно готовым к употреблению. На душе сделалось невыразимо приятно – наконец-то у него был «язык»…

…Пантелей, подталкивая в спину связанного по рукам пленника, завел его в избу.

Бестужев вошел следом, распорядился:

– Положи его на пол, что ли, да ноги свяжи, – и, придвинув ногой табуретку, сидел рядом, пока Пантелей сноровисто спутывал нижние конечности изловленного. Убедившись, что дело сделано, распорядился, отвернувшись от пленника: – Скажи Савелию, пусть седлает коня, нужно скакать на прииски…

Пантелей воззрился недоумевающе, но, увидев подмигиванье, браво рявкнул:

– Слушаюсь!

И проворно выкатился во двор.