Дикое золото

 – Они тебя ловят в версте к северу, уже к берегу спускаются, а ты – вот он, прощелыга… А еще инженер, человек интеллигентный, образованный… Муж, отец или братья?

– Отец, – признался Бестужев.

Покосился на нежданного попутчика – монах был могучий, широкоплечий, сущий Пересвет, не такой уж и пожилой, как из-за его бороды показалось сначала.

– Так это ты, шустрик, дочку самого… – прищурился монах. – Ведь и пристукнуть могли.

– Они и пытались.

– Нужно тебе, инженер, из Шантарска быстренько уезжать… Я тебя не помню что-то.

Приезжий?

– Да.

– Тем более, легче бежать будет… Этот папаша здесь царь и бог. Так, значит… Девка без царя в голове, однако ж далеко не пропащая. Интересно… Блудным образом, стало быть?

– Отче, – ощетинился Бестужев. – Уважая возложенный на вас сан, я тем не менее нахожу ваши слова несправедливыми. Мог бы вам напомнить и про Песню Песней, где ни словечка не сказано насчет законного брака…

– Ох ты! А ежели с повозки ссажу за богохульство?

– Пешком доберусь. Не в пустыне.

– Сиди, интеллигент… За себя обиделся или за девушку?

– За девушку, – сказал Бестужев чистую правду.

 – Отче, вольно вам, человеку духовному, употреблять слово «блуд»… Но я-то хочу на ней жениться.

– Так ее за тебя Иванихин и отдал. Ты их физиономии не видел, сыне. Попадись ты им теперь – разорвут на сто пятнадцать частей. Но не в том даже дело, а в том, что не нужен Иванихину такой вот инженеришка в видах зятя… Ты бы сто раз подумал, прежде чем к юной девице шмыгать воровским образом…

– Отче, – вкрадчиво сказал Бестужев.

 – Позвольте поделиться возникшими у меня мыслями? Вы – человек степенный, в годах, судя по облачению, приняли ангельский чин[28] не сегодня и не вчера… Что же вас отрядили кучером, как простого послушника? Гордыню таким образом смиряете… или все иначе?

– Уел, – без особой злости хмыкнул монах. – Подкузьмил… А ты, сыне, неглуп и наблюдателен… Ладно, что уж там, было прегрешение от коварного зеленого змия, за что отец архимандрит, примем сие смиренно, наложил епитимью и труды по перевозке… Ну и что? Прегрешения мои с тебя вины не снимают… Ты не ерзай, не ерзай, морали я тебе читать не буду.

Признаюсь тебе, сыне, откровенно: жизнь наша не всегда похожа на боговдохновенные Жития, и грешники единым махом редко раскаиваются, и пастыри, способные парой слов всецело обратить на путь истинный, редки…

– Вообще-то, случилось однажды единым махом, на пути в Дамаск…

– Не умничай, – серьезно сказал монах. – То – на пути в Дамаск.