Дикое золото

 – Все опять-таки берет начало в девятнадцатом столетии – пароходы и паровозы, телефон и телеграф, автомобили… Вот разве что аэропланы в эту хронологию не вписываются, но исключения лишь подтверждают правило…

– Очень интересно, знаете ли, – серьезно сказал Бестужев. – Значит, подлинный двадцатый век, по вашей гипотезе, должен начаться лишь в девятьсот пятнадцатом? Интересно, что в этом году такого должно случиться, резко меняющее течение жизни и заставляющее говорить о начале нового столетия…

– Ну, это вовсе не обязательно должен быть девятьсот пятнадцатый, год в год, день в день… Главное, вы уловили суть.

Если взять…

– Простите, Викентий Сергеевич, – решительно прервал Бестужев. – Все это крайне интересно, и ваши теории, и студент этот ваш с фанатичным огнем в глазах… Но служебные обязанности…

– Как хотите, – с неудовольствием сказал Аргамаков и, на сей раз не обращая ни малейшего внимания на деликатное покряхтыванье Ларионова, наполнил рюмки. – Прошу-с! Давайте без тостов, речь пойдет о печальном… Алексей Воинович, мне, право же, неловко и больно, но вы ведь наверняка предпочитаете суровую действительность убаюкивающей лжи… С вашим Струмилиным все обстояло неприглядно… и чертовски банально.

Повод для несомненного самоубийства был весомый и лежал на поверхности… – он нервно налил себе одному и выпил одним махом. – Вскрытие делал доктор Галковский, военный врач с большим опытом… Во-от такая гуммочка была у вашего Струмилина в головном мозге, классическая гумма вульгарис[24] последней стадии сифилиса… Выпейте, а, ротмистр? У вас лицо помертвевшее…

– Пожалуй, – мертвым голосом сказал Бестужев, глядя в пол, на крашеные доски.

Проглотил коньяк как лекарство, бездумно, механически. – Бессмысленно спрашивать, не ошибся ли ваш доктор?

– Бессмысленно, батенька, – легонько похлопал его по колену Ларионов. – Как мне объяснили, сифилитическая гумма на поздней стадии развития – это такой недвусмысленный знак, какой опытный врач ни с чем иным не спутает… У него должны были быть дикие головные боли, расстройство внимания и утрата способности к толковой работе… Я ведь говорил вам, что Струмилин, собственно, и не работал вовсе.

Так, проглядывал бумаги, нехотя беседовал с разными людьми, видно было, что делает он это через силу, что с ним неладно что-то… У меня с самого начала были недоумения, лишь потом все разъяснилось…

– Но он должен был знать…

– Не обязательно, – пожал плечами Ларионов. – Доктор мне все подробно растолковал. Если не имелось ярко выраженных признаков поражения кожных покровов, мог и не подозревать ни о чем и лечиться, скажем, от мигрени, безуспешно, понятно… Вот такой печальный сюжет, Алексей Воинович.