Дни нашей жизни

МЫШЕЛОВКА

Проснувшись следующим утром, я понял, что жить мне стало ещё тяжелее, будто на плечи взвалили невидимый груз. Оказалось, что не знать — это иногда лучше, чем знать. Незнание позволяет жить беззаботно и спокойно, в то время как знание отяжеляет сознание.

Жизнь в однополой семье — это моё тайное знание, которое досталось мне, и никуда не деться.

А тайное знание детей из детского дома — в том, что они жертвы чьих-то взрослых ошибок и теперь обречены жить с этой нелёгкой памятью, выдумывая себе то родителей-героев, то родителей-насильников, чтобы были хоть какие-то родители, хоть в этом наивном вранье, но были, потому что от этой обречённости хочется хоть куда-нибудь сбежать. И, погрузившись в это тайное знание Вани, я будто мотылёк опалил об него собственные крылья.

Я вдруг испытал какое-то острое чувство одиночества. Приказав себе подняться, я всё-таки встал и принялся медленно одеваться и убирать постель.

Был выходной день, и в квартире стояло неровное движение. Слава играл с Сэм, Лев занимался с моей боксёрской грушей. Я попытался к нему присоединиться, влиться в общую суету, но это не помогало. Тяжёлое настроение и какая-то тоска подавляли меня.

Я пытался спросить сам себя, что такого случилось, но никакого ответа не приходило.

Промаявшись так до обеда, я всё-таки подошёл к Славе. Он рисовал, сидя за графическим планшетом, а я рядом сел, будто бы хочу посмотреть, но на самом деле думал, как начать разговор.

— А тот мальчик, Ваня… Ты про него ничего не знаешь?

Слава неопределённо повёл плечом:

— Только знаю, что он там лет с трёх. Убегает часто.

— А почему он туда попал?

— Этого не знаю. Это же конфиденциальная информация.

Я вздохнул:

— Понятно… И он что, постоянно вот так? Когда кто-то приходит, цепляется за него?

Слава вдруг посмотрел на меня очень серьёзно. Сказал:

— Не «кто-то», а я.

— То есть он только за тобой так? — удивился я.

— Вроде бы да.

Меня неожиданно резанули и злость, и какое-то облегчение.

— Тогда почему ты ничего не делаешь? — спросил я сердито и с напором, хотя напор получился какой-то неубедительный.

Слава не растерялся, просто сказал:

— А что я должен делать?

— Хоть что-нибудь! — безнадёжно ответил я. — Если он за тобой бегает, значит, он к тебе привязался. Значит, ты ему нравишься. Просто свалишь теперь в свою Канаду, оставишь его одного?

— А что я могу?"

"— Мы в ответе за тех, кого приручили! Так сказал классик.

— Я помню. Но что я могу? — повторил Слава свой вопрос.

— Не знаю! — беспомощно сказал я. — Ты же взрослый, тебе виднее, что ты можешь. Вот и придумай!

— Легко сказать «придумай». Я не могу его усыновить.

— Конечно не можешь, — раздосадовано произнёс я. — Поступки совершать — это не так легко, как болтовнёй меня воспитывать.

Слава не обиделся.