Дни нашей жизни

Главное, что Глеб выглядел очень выгодно и получил тонну похвалы в свой адрес. Татьяна Леонидовна всё равно всех назвала «талантливыми молодцами». Наврала, конечно, но такова её работа.

Постановка наша закончилась в семь вечера. Пока горе-актёры переодевались за кулисами, я, как единственный не опозорившийся, убирал реквизит со сцены. Мне никто не помогал: одеваясь, ребята вежливо прощались со мной и уходили. Потом и Татьяна Леонидовна собралась, оставив ключи:

— Сдай на вахту, когда будешь уходить.

Так я остался один. В общем-то, я не обиделся, потому что не люблю «работать в команде». Лучше сам всё сделаю, чем когда кто-то будет мешаться под ногами, даже в таком нудном деле, как уборка.

За кулисами кто-то негромко закашлял. Ну, как — «кто-то». Этого «кого-то» я уже легко научился узнавать.

— Глеб? — спросил я, повернувшись в сторону кулис.

— Да, это я, — откликнулся он.

— Что-то ты долго.

Он мне ничего не ответил. Я взял коробку для всякого мелкого реквизита, но заметил, как невольно стал вести себя тише: аккуратно складывал на дно коробки предметы, чтобы не создавать шума. Потому что вслушивался, как за тонкой стенкой с наброшенной толстой тканью шуршит мантия, расстёгиваются пуговицы, слегка скрипят половицы и… И как он дышит.

У меня задрожали колени. То ли потому, что перед этим я в одиночку таскал тяжести, то ли от какого-то незнакомого, но волнительно удушающего чувства.

Собрав коробку, я понёс её за кулисы — там хранилось всё, что когда-либо нужно было для школьных мероприятий. Там же переодевался Глеб."

"Оставив коробку в углу, уже разворачиваясь, чтобы пойти назад, я остановил на нём взгляд. На нём были только зелёные брюки, специально подобранные под костюм Принца, и он уже вот-вот должен был их снять. Уже расстегнул пуговицу. Ширинку. Потянул их вниз.

Это было самое обыкновенное действие. Сто раз видел. Нет, больше — миллион. Два раза в неделю в раздевалке перед физкультурой наблюдаю, как это делают десятки таких же парней, и ничего. А тут вдруг голова закружилась. И не только в этом проблема. Со страхом и ужасом я чувствовал, как против моей воли, против всякого здравого смысла, в джинсах мне становится чуть-чуть тесновато.

— Можешь подать рубашку?

Эта просьба снова заставила меня посмотреть на Глеба. Он просил рубашку. Она висит на плечиках рядом со мной, у стены. Но его джинсы рядом с ним, почему он не надевает их, почему стоит в одних трусах и ждёт, когда я принесу рубашку? Он хочет, чтобы я подошёл? А если я подойду, что-нибудь случится. Весь этот запретный эротизм в воздухе. Я от него задыхался.

Я снял его рубашку с плечиков и подошёл. Что-то застучало у меня в висках. У меня не получалось дышать спокойно, из моего рта вырывалось только прерывистое, взбудораженное дыхание. И это было видно.