Дни нашей жизни

— И собака у тебя стрёмная, — сказал я на прощание.

Уходя, я чувствовал себя таким крутым и таким жалким одновременно…

НЕДОСТОЙНЫЙ

Когда я шёл домой, мне казалось, что все прохожие видели, что произошло. Такое ощущение, что случившуюся сцену можно было разглядеть в моих глазах, будто она была записана и транслировалась каждому, кто на меня посмотрит И вот я шёл по улице, как прокажённый, и представлял, как остальные люди кричат мне вслед, что они знают, что я только что делал.

Родители тоже узнают. Они поймут по моему взгляду, прочтут, словно написанное большими буквами у меня на лбу. Наверное, мне вообще не стоит возвращаться домой, потому что я их подвёл. Гей, воспитанный геями, ходячий стереотип, радость православных борцунов и разочарование ЛГБТ-сообщества — вот кто я."

"Я всё ещё чувствовал ощущение, оставшееся от того поцелуя, от языка Глеба у меня во рту, и не знал, как от него избавиться. Купил мятную жвачку, но это всё равно не помогло. Вдруг это теперь навсегда? Я всегда буду жить с этим ощущением во рту, с этой тяжестью внизу живота, с этим запахом лака для волос (им были уложены его волосы), который всё ещё будто витал вокруг. И всегда буду помнить.

Я хотел забыть. Хотел, чтобы это всё исчезло, пропало из моей жизни навсегда. И я делал глубокие вдохи, чтобы убедить себя, что этот сладковато-приторный запах мне только мерещится.

Дойдя до дома, перед дверью, я ещё с минуту стоял, поправляя на себе одежду и разглядывая во фронтальной камере своё лицо: всё ли с ним в порядке, нет ли чего-то, что может меня выдать? Лишь убедившись в этом десять раз, я негромко постучал.

Дверь открыл Лев. Без всякой подозрительности, непринужденно он спросил:

— Вы так поздно закончили?

А меня обдало страхом: он всё знает Я посмотрел на него, ожидая, что сейчас, вот сейчас он скажет что-то типа: «Как ты мог?», но он спросил:

— Ты почему такой мокрый?

Мокрый. Я мокрый. Почему я такой мокрый, что мы такого делали, что я мокрый?!

Чёрт, на улице дождь. Я просто шёл под дождём и не замечал этого.

— Я остался убрать сцену, — только и произнёс я.

Лев странно посмотрел на меня. Сбегая от его взгляда, я быстро снял верхнюю одежду и заторопился в комнату.

— Ты сегодня оставил сценарий в зале, на столе, — сказал он мне вслед.

— Можете его выкинуть, — откликнулся я. — Он больше не нужен.

Я не хотел видеть никакого сценария, не хотел даже брать его в руки. Он писался для Глеба, он связан с Глебом, и он должен исчезнуть, как и всё, случившееся сегодня.

За ужином я почти ничего не съел. Родители с нескрываемым беспокойством смотрели, как я вяло ковыряюсь в тарелке, и спрашивали, всё ли нормально прошло и всё ли у меня в порядке вообще. Я отвечал своё дежурное:

— Всё нормально.

Ваня сидел рядом, с аппетитом ел и болтал в воздухе ногами.