Дни нашей жизни

Я был счастлив написать новое сочинение. Злорадно я рассказывал, что у меня только один папа, что его зовут Слава и что люблю я только его.

Перед тем как лечь спать, я специально оставил тетрадь открытой. Пускай зайдёт утром и прочитает.

ДРАКУЛИТО-ВАМПИРЁНЫШ

После того случая с сочинением я решил, что больше никогда не буду первым разговаривать со Львом. Если сам что-нибудь спросит — я отвечу, но первым ни за что не заговорю. Вообще. До самой смерти. Это я твёрдо решил. И никогда больше не буду называть его папой."

"Сейчас это кажется забавным детским возмездием, но хватило меня надолго. Я действительно перестал к нему обращаться, а в диалоге со Славой, если речь заходила о Льве, вместо «папа» я говорил «он». Даже если из контекста было не ясно, кого я имею в виду, я бы скорее умер, чем пояснил, что говорю про папу.

Конечно, это было связано не только с сочинением, но ещё и с математикой, которая была для меня непостижимой страной со своим языком и законами. Я же чувствовал себя варваром в ней. Слава быстро умыл руки, сказав, что при виде цифр у него отключается мозг, поэтому мучиться со мной и математикой пришлось Льву.

Точнее, не так. Это мне пришлось мучиться с математикой и Львом. А может быть, нам обоим. С математикой и друг с другом.

Это была такая игра: кто кого первым доконает. Если я его, то он начинал психовать и намекать мне, что я тупой. Если он меня, то я начинал плакать (а он всё равно начинал намекать, что я тупой). В итоге спать все ложились очень поздно, а утром я вставал совершенно разбитым и шёл в школу, которую уже к третьей неделе начал называть «долбанной школой».

Тем не менее, учился я хорошо. За домашнюю работу у меня всегда были одни пятёрки. Это потому что за всё, что происходит между мной и школой, отвечал Лев. Тогда я и узнал, что он перфекционист, ну просто больной на этой теме. После случая с сочинением у него появилась какая-то мания вырывать листочки. Если я допускал больше двух ошибок на страницу, он заставлял меня всё переписывать.

Приходя с работы, он устраивал рейд по моим школьным принадлежностям. Открывал рюкзак и смотрел, в каком состоянии мои тетради и учебники. А они никогда не были в хорошем состоянии. После последнего урока я скидывал всё в рюкзак, будто в какую-то урну, и к приходу домой всё было всмятку. За это Лев высказывал мне всё, что он думает обо мне, моих мозгах и моей природной безалаберности. Затем он проверял дневник. Обычно там всё было в порядке, но мне каждый раз было так страшно, будто, когда Лев в него заглянет, там неведомо откуда вырастут двойки.

В общем, с наступлением школьной поры жизнь перестала быть хорошей. Теперь от меня всё время что-то хотели. Пока я не пошёл в школу, никто из родителей со мной так сильно не ругался.