Дни нашей жизни

Большие, грозно нависающие, и между ними даже нет прохода. Чуть позже я ещё увидел дворы-колодцы, в которых самое классное, что можно сделать, — это незаметно умереть.

Короче, с первых минут в Питере я был им недоволен. Ситуацию усугубило то, что до свадьбы оставалась пара дней, и в свободное время Лев захотел сделать меня умнее, образованнее и культурнее. В рекордные сроки мы успели побывать в Эрмитаже, Петергофе, Царском Селе, музее Пушкина и ещё в куче других мест, названия которых я просто не запомнил.

Слава — настоящий художник. Он умеет рассматривать картину целый час. Я умею только секунд тридцать, потом устаю. Моим любимым местом в каждом зале Эрмитажа был стул, предназначенный для смотрящей за всеми тётеньки. Но часто он пустовал, потому что тётеньки ходили или стояли, поэтому первое, что я делал, — садился на него и всем своим видом намекал родителям, что сейчас умру от передозировки искусством. Но они плохо улавливали мои намёки.

Подобное происходило почти в каждом следующем музее, дворце и парке. С культурой у нас была негласная борьба: один — ноль в мою пользу. Хотя кое-что я всё-таки улавливал, когда слушал гида, ведь через пару лет именно путешествие по питерским музеям вдохновило меня на написание сочинения на областную олимпиаду по русскому языку, после которого меня дисквалифицировали. Тема сочинения на той олимпиаде была посвящена лагерям ГУЛАГа, а конкретно лагерю в Караганде, из которого сделали музей. Кажется, я должен был написать про жестокость, войну, патриотизм и героические подвиги, но я написал, что неприемлемо делать деньги на местах смерти и скорби, а также спекулировать на этой теме. Больше меня никогда не допускали к крупным литературным конкурсам, но это уже другая история.

А пока я, девятилетний, был раздавлен величием Петербурга и хотел домой. Мы снова часто ругались со Львом, потому что мои нытьё и уныние его раздражали. Он даже произнёс одну из тех своих фразочек, которые заставляют меня чувствовать себя паршиво:

— Надо же, некоторым людям Петербург меняет жизни, а тебе даже выражение на лице поменять не может.

Это заставило меня чувствовать себя виноватым за то, что мне там не понравилось. За то, что архитектуру я считал не красивой, а пугающей и мрачной. За то, что меня не поражала историческая ценность этого места, а пугало количество убийств, революций, пролитой крови и загубленных жизней.

Мне хотелось вернуться в свой город без всякой истории — такой же мрачный и противный, но зато лишённый кровавого прошлого.

Когда мы ехали к сестре Льва, я смог посмотреть на весь остальной город — не только на центр. И понял, что он просто обставлен этими домами, как декорациями. А вокруг всё равно Россия — неуютная и беспощадная.