Дорогой друг Декстер

— Чего?

Это было бравадой, но скажите, как часто кому-либо доводится подтрунивать над настоящим злодеем? И пуля, похоже, угодила в цель. Доктор Данко долго молча смотрел на меня.

— Декстер, полагаю, настало время освободить для вас место. Помимо всего прочего, — сказал он, улыбнувшись, а маячившая за его спиной черная тень громогласно бросила вызов моему Темному Пассажиру, на что последний ответил грозным ревом.

Некоторое время мы молча таращились друг на друга. Данко первым не выдержал моего взгляда и отступил к столу, на котором в мирном отпаде пребывал сержант Доукс.

А я, снова укрывшись в своем уютном уголке, стал размышлять о том, какое чудо должен совершить великий Декстер, чтобы избавиться от оков и спасти свою драгоценную жизнь.

Я, разумеется, знал, что Дебора и Чатски сейчас в пути, и это тревожило меня больше всего. Чтобы восстановить свое поврежденное мужское достоинство, Чатски может попытаться приковылять в дом на костыле, размахивая пистолетом в единственной руке. И даже если он позволит Деборе выступить в качестве подмоги, то та закована в мешающий движению гипсовый панцирь. Подобная спасательная команда вряд ли способна вселить надежду.

Боюсь, мой маленький, уютный уголок в кухне вскоре будет переполнен. Мы все окажемся связанными, и помощи нам ждать уже не придется.

Несмотря на героическую попытку вести диалог, мой разум по-прежнему оставался затуманенным. На него все еще действовала субстанция, которой выпалил в меня доктор Данко из своего игрушечного пистолета. Итак, я один, крепко связан, и меня накачали наркотиками. Но в любой ситуации, если хорошенько поискать, можно отыскать нечто позитивное, и, немного подумав, я нашел этот позитив.

На меня до сих пор не напали бешеные крысы."

"Тито Пуэнте затянул новую мелодию. Она была гораздо нежнее, и я впал в философское расположение духа. Нам всем когда-нибудь предстоит покинуть этот мир. Но даже с учетом этого предназначенный мне способ ухода не входил в число моих приоритетов. Первым в списке стояло — уснуть и не проснуться. Все, что находилось после этого, казалось мне отвратительным.

Что я сумею увидеть, если умру? Я никак не мог заставить себя поверить в существование души, в рай, ад и прочую возвышенную чепуху.

Более того, если допустить, что человеческие существа обладают душой, то возникает вопрос — имеется ли таковая у меня? Уверяю вас, души у меня нет. И как я могу ее иметь, будучи тем, что я есть? Немыслимо. Мне и без того достаточно трудно быть самим собой. А оставаться таким, какой я есть, имея душу, совесть и понимая, что тебе грозит какое-то существование после смерти, просто невыносимо.

Однако мысли, что я, такой единственный и неповторимый, уйду навсегда и не вернусь, навевали грусть.