Проданная ему

Стараюсь заблокировать свой ужас, который вот-вот может меня накрыть с головой. Я начинаю задыхаться: судорожно делаю вдох, а выдохнуть не получается. Картинки прошлого вспыхивают перед глазами, как молнии в темноте.

— Тём, — нахожу в себе силы подать голос, понимая, что секс возле мойки на кухне ничего не решит. — Давай поговорим, как нормальные люди.

— Поговорим? — шипит мне в затылок. — Я сейчас тебя трахну, а потом поговорим.

Артем тянет меня за волосы и оттаскивает в сторону стола. Развернув к себе, обхватывает мое лицо и впивается животным поцелуем, терзая мои губы. Он вгрызается в меня, как голодный хищник в кость.

Пытаюсь оттолкнуть его от себя, испуганная натиском, его звериным напором, бью ладонью по лицу. В ответ я получаю смачный удар наотмашь. В голове сразу появляется звон, перед глазами все плывет, а во рту слюна смешивается с кровью.

— Сука, совсем свое место забыла? Я тебе быстро напомню, из какого села ты сюда приехала! Падла! — еще раз бьет по лицу, но в этот раз обидной пощечиной. Трогаю языком разбитую губу, потом зубы. Хорошо, что не выбил.

Злой отходит от меня, смотрит с ненавистью и одновременно с похотью. Гремучая смесь чувств. Взрывоопасная.

— Верни мне мою дочь, — хриплю, вытирая рукой слюни с уголков губ. — Она же тебе не нужна.

— Она и моя дочь, Женя, поэтому хрен ты ее получишь, — от его спокойствия я покрываюсь мурашками. Лучше бы орал, крошил посуду, выплескивал свои эмоции, чем разглядывал меня, как мелкую букашку, холодными глазами.

— Я там документы принес, подпиши их.

— Какие документы?

— На отказ от родительских прав.

— Ты пошутил? — я жадно смотрю в лицо некогда любимого человека, ищу хоть намек на злую шутку, но Артем даже не ухмыляется.

— Пять лямов сразу на счет, как подпишешь. В конце недели заеду за бумагами, но можешь отослать с курьером в офис, если невтерпеж получить денежки.

— Да пошел ты! — в сердцах бросаю Артему в лицо ругательство. Были бы под рукой бумаги, и их бы швырнула.

Отказаться от ребенка? Да никакие деньги не заставят меня отказаться от собственной дочери! От ребенка, которого я носила под сердцем девять месяцев, которого целый год держала на руках, прижимая маленькое тельце к груди.

Артем на секунду задерживает на мне тяжелый взгляд, сдергивает со стула свой пиджак и уходит. Как только за ним закрывается входная дверь, я обессиленно оседаю на пол, закрывая лицо руками.

Что делать? Что делать? Можно без конца повторять этот вопрос. Я, действительно, букашка. Артем и его родители растопчут меня, даже не моргнут глазом. Кто я, а кто Градовские? У меня за спиной ничего нет: ни влиятельных друзей, ни состоятельных родителей, ни баснословного состояния, чтобы нанимать дорогих адвокатов. У них все это есть.