Ее последний герой

Он понимал, она – женщина страстей, а вся эта детскость, мягкость и покорная молчаливость – ерунда.

И снова сбегал. Пропадал на недели. Не звонил, да и она не звонила. Но он чувствовал: она всегда рядом и смотрит на него неотрывно, словно все время чего-то ждет. Того, чего он дать ей не может.

Он вспомнил, как заболел. Грипп, тяжелейший, выматывающий, с не спадавшей температурой под сорок. Ничего не помогало. Он задыхался, захлебывался от кашля до рвоты.

Позвонил ей. Она тут же примчалась, разохалась и начала хлопотать. Суетливо и бестолково. Сбегала в магазин и притащила какой-то дурацкой, совершенно неподходящей еды: черного хлеба, сыра, зеленых мандаринов, он не мог на это даже смотреть.

– Свари бульону, – попросил он.

И она… И смех и грех. Запустила в кастрюлю курицу, забыв ее ощипать и вытянуть горло с кишками. Это был тот еще бульончик! Обхохочешься… А было ведь не до смеха.

Глянув в тарелку с чем-то сизым, дурно пахнувшим, он тяжело и хрипло прокаркал:

– Ну ты, мать, даешь! Ни украсть, ни посторожить.

Вызвали врача. Пришла женщина лет сорока с небольшим. Невысокого роста, слегка полноватая, с милым лицом. Милой тихой среднерусской красотой, успокаивающей и умиротворяющей. Врач померила ему давление, потрогала прохладной рукой лоб, с укором посмотрела на тарелку с нетронутыми бутербродами и, качнув с осуждением головой, мягко сказала:

– Каши на воде, слышите? Клюквенный морс, слабокислый и теплый. Печеное яблоко или тертый банан. И можно бульон на третьей воде.

Стася засуетилась и бросилась в кухню. Вернулась с тарелкой «бульона».

Врачиха посмотрела на нее, как смотрят на умалишенных.

– На третьей воде, – со вздохом повторила она. – А это, – она брезгливо поморщилась, – свиньям и то стыдно.

Дала указания, не «сиделке», та явно у нее доверия не вызывала, а больному. И объявила, что зайдет завтра.

На следующий день она пришла и достала из индийской разноцветной кожаной сумки термос с прозрачнейшим светло-янтарным бульоном, двухлитровой банкой клюквенного морса и паровыми куриными кнелями.

Он почувствовал дикий, почти нестерпимый голод и, совершенно не стесняясь чужой женщины, набросился на эти волшебные яства и смел все в считаные минуты.

Стаси тогда не было дома, улетела куда-то на пару часов.

Участкового врача, добрую самаритянку, как он назвал ее тогда, звали Евгения Семеновна. Женя. Которая стала потом его последней женой.

* * *Они вышли из самолета. Анна выжидающе на него посмотрела.

– Домой? – нарочито весело спросила она.

Он кивнул:

– Разумеется.

И, подходя к стоянке такси, спрятал глаза и, закуривая сигарету, виновато спросил:

– Ань, а давай ты к себе?

Она непонимаюше посмотрела на него и тут же смутилась:

– Надоела?

– Да брось, – отмахнулся он.