Эксклюзивный грех

Женщин – и денег… Но я забегаю вперед. Вернемся к тому пятнадцатому января… Итак: день экзамена, рабочая комната, вечереет, за окном холодина, ветер… Коновалова объясняется с тем парнем. И ей изменяет выдержка. Она плачет, обвиняет его – однако тот парень спокоен. “Прости, – говорит, – дорогая. Прошла любовь, завяли помидоры. А ребенок – это твоя проблема. Денег на аборт я тебе, конечно, дам, а дальше – как хочешь…” Коновалова тогда просто как с цепи сорвалась. Кричит: я, мол, пойду к ректору. Отцу малолетки, которую этот парень трахал. Я, мол, кричит, ректору все расскажу. В милицию пойду – тебя посадят за совращение несовершеннолетних… А тот парень только плечами пожимает: “Ну и пожалуйста”. Он, конечно, блефовал и в душе ужасно трусил: вдруг его аморальное поведение станет известно. За это тогда можно было, что называется, партбилет на стол положить. И прости-прощай, блестящая карьера… “Ах так!.. – наконец кричит Коновалова. – Выбирай: я или она!” Тот парень спокойно отвечает: “Она”. И поворачивается уходить. И тут Коновалова совсем срывается с катушек. Вскакивает на подоконник, распахивает окно – а дело происходит на шестом этаже – и кричит как безумная: “Я или она?!” Ну, тот парень усмехается и открывает дверь, чтобы, значит, гордо выйти из комнаты. Его, мол, не проймешь истериками и прочими женскими штучками… Шепилов наш, подслушивавший, вовремя отскакивает от двери… И тут… Никто уже не узнает, что там произошло дальше: несчастный случай или вправду самоубийство. Может, ветер подул из-за раскрывшейся двери. А может, она поскользнулась на обледенелом подоконнике… А может, у нее вправду что-то помутилось и она сама шагнула вниз… В общем, она падает из окна… В последний момент цепляется за подоконник… Тот парень подбегает к ней, хочет помочь, втянуть внутрь… Следом за ним в комнату влетает Шепилов… Но поздно. Она падает вниз.

– А не сам ли он столкнул ее?

– Если б так было – уж Шепилов нам с Котовым наверняка б рассказал. Да и следствие бы это установило.

– Так кто он – тот парень? – воскликнул Полуянов.

– Пару минут терпения, Дима.

– Знаете: все, что вы мне, господин Желяев, рассказываете, абсолютно недоказуемо! С таким же успехом я могу сказать, что ее столкнули вы.

– Да. Теперь это можно сказать. Теперь – когда мертв Шепилов. И ваша матушка. И ее бывшая медсестра Раиса Митрофанова. Теперь можно утверждать все, что угодно. Когда их всех убили.

– А моя мама?.. Она-то при чем? Ее-то зачем?..

– Она видела того парня – как он рыдал внизу над телом своей любовницы. Не совсем же бесчувственный он человек… – Желяев поправился:

– Тогда был – не бесчувственный…

– Боже, почему же она в дневнике-то своем о нем не написала! – воскликнул Дима.

Желяев переглянулся с опером Савельевым.