«Если», 2009 № 04

Потом на несколько лет исчезла из моего поля зрения. Из дворовых пересудов, доходивших до моих ушей, следовало, что она неудачно вышла замуж и развелась. Родители ее были на пенсии, хотя, в отличие от прочих пенсионеров, во дворе на лавочках никогда не сиживали. Университет Женя бросила и пошла работать — надо думать, на доход двух пенсионеров им было не прожить.

О Лёшке я знал и того меньше. Было ему лет десять. Дворничиха приходилась ему не матерью, а теткой, и даже, кажется, не родной. Отец его, по сведениям, почерпнутым из того же неиссякаемого дворового источника, затерялся в голубом тумане, а мать с новым мужем уехала на Север, подкинув мальчика родственнице.

Он был довольно тщедушный, белобрысый, с большой головой. Лицо? Мальчик как мальчик.

Все, о чем я пишу, совершенно не передает, однако, основных примет того времени — тяжелая неподвижность воздуха, дни, незаметно переливающиеся из одного в другой, потное толковище на улицах и молчание пустого двора, по которому медленно движутся три фигуры. И безотносительно к ним — чувство, что все идет вперекос, что я законченный неудачник, последний журналист в Итиль-городе, который никак не удосужится купить компьютер, при этом хватается за любую тему, вывозит из колдобин газету без всякой для себя пользы, а шанс… нужный шанс…

Я стучал на машинке до одурения и питался, кажется, одним табачным дымом.

А когда сигареты кончились, я даже обрадовался возможности оторваться от машинки. Во дворе было почти прохладно. Разумеется, это впечатление рассеялось, как только я вышел из полосы тени. Но еще там, в тени, на скамейке сидел дворничихин Лёшка и рядом с ним — та. На ней по-прежнему был черный комбинезон — дурацкая мода, не принимал ее и не принимаю, да еще в такую жару! — и сабо на босу ногу. Она сидела, наклонив голову, и лица я опять не разглядел. Но сильнее, чем лицо, мое внимание привлекли неподвижно лежавшие на коленях руки. Рукава у нее были закатаны выше локтя, открывая руки — большие, загорелые и сильные, даже чересчур на строгий взгляд.

Стоять и пялиться было неудобно, и я зашагал дальше, мгновенно переместившись в безвоздушное пространство за пределами тени. Но когда, отстояв свое у киоска, я вернулся в сумрак двора, скамейка оказалась пуста.

В сущности, что это означало? Ничего. Да и не случилось ничего такого, на чем следовало остановить внимание. Мне не хотелось возвращаться наверх, в пустую, захламленную квартиру. Я задержался у котельной — распечатал пачку. Из подъезда рысцой вынесся Лёшка, размахивая пакетом, в котором позвякивали пивные бутылки.

— Разобьешь, — сказал я.

— Что?

— Бутылки, говорю, разобьешь.

Должно быть, с ним редко разговаривали малознакомые люди. Он удивленно хлопнул белыми ресницами и, кажется, обрадовался задержке.