Фальшивая Венера

Я остался жить в ее комнате, что, вероятно, было ошибкой; мне следовало немедленно собрать вещи и отправиться в Берлин или еще куда-нибудь, но я торчал здесь, томясь от безделья, а аромат Сюзанны постепенно выветривался из комнаты. Я наткнулся на маленький флакон с шампунем, который она не взяла с собой, поскольку в нем осталась лишь крохотная капелька на дне, и каждый вечер открывал его, нюхал и вспоминал, как пахли ее волосы. Пробовал ли я забыться в обществе других девушек? О да. Когда тебе двадцать лет и ты умеешь рисовать, найти на Левом берегу подружку не составляет никакого труда. Всем хочется обрести бессмертие, а как знать, может быть, я когда-нибудь стану знаменитым, — я буквально слышал их мысли.

Но знаешь, я так и не смог понять, почему ничего путного из этого не вышло. Я хочу сказать, вот я со своим альбомом устроился на бульваре и рисую портреты туристов, просто чтобы чем-нибудь заняться, ко мне подсаживается девушка, я изображаю ее более симпатичной, чем на самом деле, и она сражена наповал, а это не француженки, о нет, это американки, англичанки, датчанки, мы тут говорим по-английски, потом вежливая беседа ни о чем, свидание в баре, «да, у тебя потрясающее тело», мы поднимаемся в комнату, где она снимает одежду и получает то, что хотела, — мимолетный роман с настоящим парижским художником, и, по-моему, я с таким же успехом мог бы воспользоваться чьим-нибудь чужим членом.

А затем моя работа пошла под откос: все как будто подернулось пеленой, глаза потеряли способность проникать, а краска упорно отказывалась вести себя как нужно, стремясь превратиться в комки грязи; описать это трудно, но никаких сомнений не было. После отъезда Сюзанны я снял помещение под студию, намереваясь заняться чем-нибудь серьезным теперь, когда у меня появилось больше времени, и я думал поработать над психологическими портретами, вроде тех, что я видел в Оранжери, добавив немного конкретности в духе Эйкинса.

[27]Но хотя я работал как одержимый, получалось у меня одно барахло. Я приходил в бешенство, ломал кисти, швырял долбанные холсты в стены, но все безрезультатно. После двух недель подобных мучений у меня в сознании начало всплывать слово «муза» — я всегда считал это полным вздором, но теперь думал: «Да, у Рембрандта была Саския, у Ван Гога была шлюха с толстыми мочками ушей, а у Пикассо всегда под рукой имелся запас девчонок». И тогда меня осенило: «Ну хорошо, я нашел Сюзанну, и она моя, и, к чему бы это ни привело, она мне нужна». Как только я стал об этом размышлять, мне вдруг стало понятно, что все написанное мной, пока она была рядом, — это лучшие мои работы, полные жизни и страсти.