\

Впрочем, и дружинники Аскела тоже шарахались в стороны от своих недавних пленников. И, в общем-то, правильно делали. Ни Виктор, ни Костоправ, ни Василь, ни Змейка не делали различий, кто свой, кто чужой: они валили любого, не успевшего убраться с дороги."

"Викингов охватил суеверный страх. Никто даже не пытался сопротивляться по-настоящему.

– Рус-персеркр! Рус-персеркр! – неслось отовсюду. – Фалькирия! Фалькирия!

А русы, уже сменившие дреколье на более подходящее для рукопашной схватки оружие, были поистине страшны. Они без особого труда прорубились к ристалищу и повалили ограду как раз в тот момент, когда секира Арне опустилась на шлем Аскела.

Шлем разлетелся, Аскел рухнул. Возможно, именно это его и спасло. Лежащий противник как-то сам собой выбывал из поля зрения, а вот на того, кто еще стоял на ногах, обрушивалась вся ярость полуголых воинов и абсолютно голой воительницы.

Арне попросту смели. Даже он не смог дать отпор. Может быть, наместника ярла измотал поединок с Аскелом, может быть, он принял не так много берсеркерского зелья, а может быть, действие мухоморного отвара на краснорожего хэрсира уже заканчивалось.

Видимо, смерть Арне окончательно убедила викингов, что сопротивление бесполезно и что на площади орудуют не простые смертные.

Виктор размахивал тяжелым, хорошо сбалансированным мечом, лежавшим в руке так же удобно, как привычный палаш. Справа Костоправ крушил трофейной булавой шлемы, доспехи, черепа и кости. Слева рубил сплеча секирой Василь. Сзади шла Змейка, ловко орудовавшая сразу двумя кинжалами.

При взгляде на Стрелец-бабу Виктора охватило злое неудержимое веселье.

Голая Змейка, как и все они, была перемазана кровью с головы до ног. Мелькали, разбрызгивая красное, руки с кинжалами, дергались налитые груди, хлестала воздух длинная коса.

С воплями «Рус-персерк! Рус-фалькирия!» викинги разбегались в стороны, бросая оружие.

Опьянение боя полностью захватило Виктора. Из глотки рвался нечеловеческий хохот и нечленораздельные вопли. Он больше не следил за своими спутниками. Он вообще ни за чем уже не следил.

Лишь редкие проблески сознания в кровавом бреду позволяли оглушенному мухоморной настойкой разуму отрывочно выхватывать картинки происходящего.

Вот, покрепче перехватив обеими руками влажную от крови рукоять иззубренного уже меча, он разрубает чей-то шлем вместе с головой.

Вот гоняется за викингами, прячущимися от него в домах и запирающими двери.

Вот врывается в кузницу. Не находит там сбежавших надзирателей-подмастерий, зато видит испуганное лицо пленного саама и, отбросив меч, хватает молот, яростно бьет, бьет, бьет по цепи, сковавшей орущего от ужаса раба с наковальней.