Фэнтези 2004

 — А когда срок выходит, их головки делаются пушистыми и все вокруг становится воздушным таким, бледным! Вдруг налетает ветер, там в степи изрядный ветер! Он подхватывает весь этот пух и несет, несет его над землей!

— Как снег?

— Только снег не бывает теплым.

Такие вот разговоры они вели. И, клянусь, даже у айсберга расплавились бы внутренности от вида Ливы, которая внимала Сьёру. А от тягучих, магнетических интонаций Сьёра сомлела бы даже заядлая девственница.

Возможно, в нашем мире, мире ариварэ, их венки качеств и впрямь составили бы реки-о, «совершенную единицу».

Пожалуй, вот так, в обнимку, они могли бы рухнуть в ледяной ад и возвратиться оттуда невредимыми — ни один демон не покусился бы на них из страха обжечься.

Как вдруг на край тюфяка, по левую руку от Сьёра, села цикада и потерла крылышками о бока. Цы-цы-цы. Рцы-цы-цы.

Сьёр отвернулся от Ливы, чтобы получше рассмотреть залетную гостью.

Я был рядом — держал караул с серебряным подносом, на котором желтели две дынных полосы, и шелестел единственным крылом свиток Дидо. На секунду мои глаза встретились с глазами Сьёра.

Что ж, взгляд Сьёра рассеял мое наваждение.

Ведь в чем правило? Когда мы отворачиваемся, мы всегда что-то выносим на луче своего зрения. Это как когда ты вытаскиваешь руку из воды, кожа всегда остается влажной, когда из масла — блестит.

Так и взгляд. Когда отводишь его от любимой, в нем запечатлевается эфемерная взвесь ее прелести, или, по крайней мере, остаются догорать угольки вожделения, которым только что пламенел твой взор. И чем значимей для тебя то, на что ты смотрел, тем дольше можно читать воспоминания об этом в твоих глазах после.

Некогда я служил человеку, во взгляде которого даже шесть лет спустя можно было разглядеть поволоку тумана над крышами его родного города.

А вот в глазах Сьёра, разглядывающего насекомое, ничегошеньки не прочитывалось.

Ни капли Ливиного счастья не плескалось там.

Малой крохи ее доверчивого обожания не обронил в них мир. И даже мизерной толики предупредительной нежности, которой Сьёр только что угощал «свою радость», мою Ливу, я в них различить не смог.

В каждый момент времени Сьёр думал лишь о том, что видел.

Завтра он будет рассказывать об одуванчиках Велелене, как только что Ливе.

Это не преступление — казнить тех, кто отворачиваются от любимых женщин так, как отвернулся от Ливы Сьёр.

* * *— А теперь пишите… — сказал я, для убедительности опуская на дворянскую шею Сьёра лезвие меча.

Узкая стальная прохлада остудит его мозги и не даст ему пороть горячку.

Впрочем, если хочет пороть горячку — пусть порет. Будет переписывать свое письмо столько раз, сколько потребуется. Впереди у меня — вся ночь.

— Что писать-то? — прогугнил Сьёр, искоса глядя на меня.

— Пишите так.