Фулл сайз. Только не в меня

Ярцев похож в своей любви к дочери на моего деда, даже больше, чем может себе это представить. Такой же упертый, бескомпромиссный и совершенно безумный."

"– Папе мой психолог сказал, что я должна гармонично развиваться. А кому я чего должна? – пыхтит малышка, заваливаясь на спину, но помочь себе, мне она не позволяет. – Я-то думала на гармошке надо играть будет. Радовалась. Весело же, как крокодил Гена, у прохожих на виду. А оно вон оно чего. Два часа возле палки ногами махать, глупость несусветная. За это время знаешь чего можно наворотить? Ух. Я бы, например, хотела учиться по канату ходить. Это же круто, с палочкой идешь такая по веревке, а все тебе хлопают. Или еще лучше на велике одноколесном. Оооооо, – глаза девочки блестят. Да уж, фантазерка. Давлюсь смехом, представив, как она бродит над головами публики, а Ярцев лопаясь от злости, пытается ее уговорить спуститься с небес на землю. Но смеяться нельзя. Ребенок просто потеряет способность фантазировать, если высмеивать его мечты. А это печально, я-то знаю, как никто другой.

– Согласна, – хмыкаю, вспоминая, что играть на гармошке, а точнее на аккордеоне, отнюдь не весело. Мой дедуля, в отличие от Ярцева, воспринял совет душеведа о гармонии, более буквально, к моему глубокому сожалению. Семь долгих лет я ненавидела духовой инструмент, который весил, как каменная глыба, болтающаяся на шее самоубийцы. У меня болели спина, руки, душа. Единственное, что я сейчас смогу выжать из ненавистной гармошки, после долгих лет изощренных издевательств над несчастными мехами аккордеона и моей психикой – песенка про сурка, которого бродячие менестрели таскали за собой, чтобы тешить нищую публику. Но не рассказывать же об этом девочке. Любовь порой бывает жестока. А любовь выливающаяся на головы детей, брошенных матерями на сумасшедших папаш, еще и безжалостна.

– Может не поедем? – с надеждой смотрит на меня малышка, и мне ужасно хочется поддаться. – А папе скажем, что я фуагры накрутила.

– Фуэте, – притворно хмурясь поправляю маленькую балерину, путающуюся в терминологии, но больше сдерживаться не могу. Начинаю хохотать, обваливаясь на кровать рядом с заливающейся смехом Маришкой.

– Папе нельзя врать, – говорю отсмеявшись, и все же натягиваю на ножки ребенка так и болтающиеся, словно макаронины колготины.

– А почему тогда ему можно меня обманывать? – вдруг совсем серьезно говорит Маришка. – Он говорит, что меня любит, а сам все время уходит куда-то. Говорит, что не бросит никогда, но его всегда нет дома. А няньки все глупые. А еще он с некоторыми целовался, я подсматривала.

Меня затапливает чувство жалости, и я не знаю, что ответить малышке. Просто в ступоре.

– Я поговорю с твоим папой.