Гиперборей

Несколько оседланных коней стояли у коновязи, остальные жевали сено под навесом конюшни. Олег бросил монетку мальчишке, тот увел коней, а Гульча по своему обыкновению пошла следом, проследила, чтобы налили чистой воды, а овса насыпали полную мерку. Удовлетворенная, милостиво приблизилась к пещернику, тот терпеливо ждал на крылечке корчмы.

Они отнесли вещи в отведенную комнату, спустились в нижние палаты, где трапезовали постояльцы. Олег подозвал отрока:

— Малый ковшик квасу... Нет, большой. Это для меня! А для женщины... Что есть готового? Она не может ждать. Давай щи, кашу с мясом, губы в сметане, гуся с яблоками.

Захлопни рот, она все съест. Ворона тоже маленькая, зато рот здоровый!

От Гульчи шел пар, она исходила гневом. Олег сказал мирно:

— Не сердись, печенку испортишь. Я малость перекусил у посадника. Неудобно было отказываться. Старик мог обидеться.

— Малость? — переспросила она ядовито. — За дружеской беседой нечаянно съел жареного быка, пару кабанов да дюжину лебедей? Для пещерника это малость, верю. Окажи честь, покушай со мной, хоть я и не посадник!

— Зато в твоем роду семьдесят царей, — утешил он.

 — Ничего, ешь, не стесняйся. Тут такой шум, что никто твоего чавканья не услышит.

Отрок поставил перед Гульчей глубокую миску с парующими щами, оглядел черноволосую девушку уважительно, исчез. Гульча сглотнула слюну, еще раз сердито сверкнула очами, но рука ее в нетерпении нащупывала ложку.

Олег молча отхлебнул квас. В палатах шумно: в одном углу удалые молодцы затягивают песню, в другом стучат ковшами, требуя пива, мяса и женщин. Здесь торопливо договаривались о торговле — любой, добравшись до Новгорода, старается сразу взять быка за рога.

За отдельным столом хмуро веселятся полочане — в кольчугах, булатных наколенниках, на поясах пристегнуты широкие мечи, неподалеку сидят сурожане, их заклятые враги, в звериных шкурах, насупленные, лица в шрамах, которые наносит волхв в день совершеннолетия, руки до плеч обнажены, мускулы охватывают широкие железные браслеты. Еще дальше пьют и осторожно приглядываются к обществу бритоголовые свеи — настороженные, не привыкшие к разгулу, обычному для детей Славена. За дальним столом шустро работают расписными ложками двое таких черных, словно в саже вывозились — только глаза да зубы сверкают, как молнии в ночи. Старики, глядя на них, плюют украдкой через левое плечо, говорят: «Чур меня!», но потихоньку, дабы не обидеть хорошего человека, ежели то люди, а не порождение подземного мира, где, говорят, темно завсегда...

Рим, сказал себе Олег мрачно. Но Рим пал... Не столько под ударами могучих варваров, как о том хвастливо кричат славяне и германцы, а от собственной слабости. Да и второй Рим — Царьград — чересчур быстро жиреет.