Благие намерения

– Ты же знаешь, я гречанка, – улыбнулась она, – существо нежное и южное, для меня то, что для вас является теплом, – лютый холод.

Ему почему-то было неприятно, что девушка прикасается к вещам его отца не голыми руками, а кожей перчаток, словно брезговала, хотя и понимал, что это совсем не так. Просто ей действительно холодно, она же южанка, гречанка, совсем не похожая на Любу, которая, конечно же, перчатки в такой ситуации сняла бы, как бы ни мерзла. Они разобрали все вещи в широком дубовом гардеробе, стоящем в родительской спальне, и перешли в комнату, где была печка и стоял письменный стол, за которым работал Евгений Христофорович.

Родислав понемногу успокоился, руки уже не дрожали, однако желание поскорее уехать отсюда не прошло.

В комнате уже было тепло, печка раскалилась, и он скинул пальто. Аэлла тоже разделась, небрежно бросив модную и, наверное, ужасно дорогую шубку на стоящий в углу стул. Родислав сел в кресло отца, набрал в грудь побольше воздуха – он снова разволновался – и начал выдвигать один за другим ящики стола, доставая папки с черновиками рукописей, документы, какие-то коробочки и шкатулочки.

Все это тоже следовало тщательно разобрать и рассортировать, чтобы не пропал ни один нужный документ и ни одна памятная вещица. У отца было множество ценивших его коллег и благодарных учеников, которые во время похорон и поминок подходили к сыну и вдове покойного и просили, если можно, отдать им что-нибудь на память. Отправляя сына на дачу, Клара Степановна наказала ему, помимо всего прочего, разобраться с возможными сувенирами."

"Он вытащил из ящика деревянный футляр и достал из него старую трубку отца.

Евгений Христофорович рассказывал, что в эвакуации не было хорошего трубочного табака и он просто сосал пустую трубку, вот эту самую. Потом, после войны, ему подарили другую трубку, английскую, очень хорошую и дорогую, и до самой смерти отец курил только ее, но ту, старую, дешевую и, наверное, плохую, он так и не выбросил, сохранил на память о войне и о том времени, когда он познакомился с мамой. У Родика защипало в глазах.

– Ты что, плачешь? – удивленно спросила Аэлла, и Родик подумал, что Люба никогда бы так не сказала.

Она бы сделала вид, что ничего не замечает, и постаралась бы отвлечь его от грустных мыслей. – Что ты там нашел такое?

Она подошла совсем близко, встала рядом с ним и нагнулась над столом, разглядывая трубку. Родислав внезапно почувствовал, как ее горячее, обтянутое тонким шерстяным платьем тело прижалось к его боку и плечу. Он решил, что это случайность, и постарался не обращать внимания, но ему стало неприятно. Тело было чужим, и исходивший от него запах тоже был чужим и Родику не нравился.