《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Всадник же, князь Вяземский, сломя голову гнал её, придавшись ликованию.

К седлу лошади намотана верёвка была. За несколько мгновений небрежный моток натянулся до предела, и вслед за Вяземским по земле поволочилось тело барина, на несчастную голову коего сыскался донос. Лик преступника сокрыли грубой мешковиной, руки скрутили за спиной.

Покуда провинившегося волокли по собственному двору, из дверей вновь и вновь появлялись фигуры опричников. С драконьей алчностью они несли едва ли подъёмную ношу, вынося из дома драгоценности.

Первым смели, что не мудрено, драгоценности супруги барина.

Грузили злато да шелка на коней своих, украдкою оглядываясь – не заграбастал ли кто иной боле твоей добычи?"

"Богатства московских усадеб поражали царских слуг – не было числа тем тканям, камням да самоцветам, не было числа забитым сундукам. Быстро послетали замки, а иные грузили и вовсе с ними – всяко во дворце сподручнее разбираться будет.

Выгребли подчистую усадьбу, покуда утренняя звезда ещё не взошла на чёрном небосводе. Иной раз, как опричники выискивали домашних, что притаились в печи ли, за сундуками али в погребах, поднимался страшный крик, точно вовсе и не человек вопил.

С мужами государевы слуги бывало расправлялись прямо на месте – единым ударом лихой шашки могли снести голову, али разрубить тело надвое. Девиц же волокли с собой, али глумливо потешались да придавались страсти прямо в доме.

Вопль мешался с криком воронов, которые уж чуяли падаль – тела распластались на мягкой от талого снега земле. Рты да очи были развернуты до прежуткого толка. Едва голодное вороньё слетало за добычей с высоких деревьев, тотчас же мимо проносился опричник, взывая к братии с кличем своим.

- Гойда!

- Гойда!

- Гойда! Словом и делом!

С тем и вышли из терема опричники, ведая, что последует за тем возгласом. Волоча свою добычу, едва ли видели грозные воеводы, куда ступали. Иной раз оступались али спотыкались о разрубленные тела, пачкая сапоги да подолы одеяний в крови, которую никак не брала в себя сырая земля.

Раздавалось ликование, и крику тому вторило пламя факелов. Опричники уж обнесли промасленным хворостом терем. Вздымая факел над главой, Малюта Скуратов, в присущей лишь ему одному лютой свирепости, обрушил пламя в связки древесных прутьев да сухих листьев.

Великое и бесноватое оживленье охватило братию, точно с тем домом воспламенились их собственные души. Огонь подступался к терему, пробираясь в самое его сердце, карабкаясь по резным узорам ставен.

Ныне миновали лютые морозы, но даже в суровую стужу ни льды, ни толщи снега не были помехою для пламени опричненного. В ту ночь терем всполохнул красным петухом, да знатно возгорелся. Тот жар занял собою весь небосвод, точно уж делалась заря.