Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

– Если мы еще хотим выбраться на прогулку, нам лучше поторопиться, – предупреждает Финник. Складывает оба подноса вместе, чтобы нести в одной руке, другой крепко держит Энни. – Приятно было повидаться, Пит.

– Будь с ней поласковее, Финник. А то возьму да и отобью ее у тебя.

Сошло бы за шутку, если бы не этот ледяной тон. Совсем неуместный. Выражающий недоверие Финнику, подразумевающий, будто он, Пит, не прочь приударить за Энни, будто Энни может бросить Финника, будто меня и вовсе не существует.

– Смотри, Пит, а то пожалею, что откачал тебя тогда, – беспечно говорит Финник и, бросив на меня обеспокоенный взгляд, уводит Энни.

– Он спас тебе жизнь, Пит, – укоризненно произносит Делли. – И не раз.

– Ради нее. – Пит коротко кивает в мою сторону. – Ради восстания. Не ради меня самого. Я ему ничем не обязан.

Не следовало бы попадаться на удочку, но я не удерживаюсь:

– Может, и так. Но Мэг больше нет, а ты жив. Или, по-твоему, это ничего не значит?

– Много чего должно что-то значить, Китнисс, но почему-то не значит. У меня есть парочка воспоминаний, в которых я не могу разобраться, хотя не думаю, что Капитолий в них вмешивался.

Те ночи в поезде, например.

Снова намеки. Будто в поезде произошло больше, чем на самом деле. Будто то, что было на самом деле – ночи, когда я сумела остаться в здравом уме лишь благодаря тому, что меня обнимали его руки, – больше ничего не значит. Будто я все время только притворялась, чтобы использовать его.

Пит показывает ложкой на меня с Гейлом.

– А вы как – уже официальная пара? Или они все талдычат про несчастных влюбленных?

– Все талдычат, – говорит Джоанна."

"Пит судорожно сжимает и разжимает пальцы.

Ему так сильно хочется вцепиться мне в шею? Чувствую, как напрягся Гейл рядом со мной. Еще только драки не хватало. Но Гейл просто говорит:

– Никогда бы не поверил, если бы не видел своими глазами.

– Ты о чем? – интересуется Пит.

– О тебе.

– Нельзя ли поточнее? Что со мной не так?

– Что тебя превратили в злобного переродка, – выпаливает Джоанна.

Гейл допивает молоко.

– Ты все?

Я поднимаюсь, и мы относим наши подносы. У дверей меня останавливает старик – я до сих пор сжимаю в руке хлеб с подливой. Что-то в моем лице, видно, смягчает блюстителя порядка, к тому же я не пыталась спрятать еду, – он разрешает мне запихнуть хлеб в рот и идти дальше.

– Такого я не ожидал, – произносит Гейл, когда мы почти доходим до моего отсека.

– Я же говорила, он меня ненавидит.

– Все дело в том, как он тебя ненавидит. Мне это… очень знакомо. Раньше я тоже испытывал нечто подобное, – признается Гейл. – Когда я видел по телевизору, как ты его целуешь. Только я понимал, что не вполне справедлив к тебе. А он этого не понимает.