Гордая птичка Воробышек

Его лицо не отражает тех эмоций, которые я боюсь уловить, – ничего близко похожего на гнев или обиду, – лишь помноженную на раздражение усталость, вновь сковавшую льдом красивые мужские черты. Мне хочется коснуться его, растормошить, провести по щеке рукой, поймав колючий взгляд. Еще и еще, в попытке вернуть прежнего, улыбающегося Илью. Но я не могу позволить себе быть такой откровенной. Не сейчас, когда под маской безразличия он, должно быть, ненавидит меня. За мое безволие и упрямство, приведшее его в этот дом, безжалостно столкнувшее его с прошлым.

– Воробышек…

– Да?

– Я, наверно, сволочь, но Босс прав: нам действительно лучше переждать в этом гребаном особняке несколько ночных часов.

Извини.

И все? А где же: «Что это было только что за столом, птичка? Не хочешь объяснить? Не расскажешь, что за дурь ударила в твою глупую голову, и с каких чудесных пор ты моя невеста?».

– Хорошо. Это не страшно.

– Что ж, отлично, – Люков разводит плечи и сует руки в карманы брюк. Я вижу, как резко обозначаются желваки на его скулах, и твердо сжимаются губы. – Как ты слышала, Босс уже обо всем позаботился.

На эту ночь эта комната твоя.

– Илья…

– Я переночую в соседней. Рано утром мы уедем отсюда, обещаю.

– Послушай…

– Иди, Воробышек, – блестящий взгляд на мгновение касается моего лица и неожиданно прячется под тяжелыми веками. – Просто иди. Я тебя прошу.

Это хуже гневных слов. Куда хуже. Вот такая расчетливая холодная эмоциональность, заставляющая сердце сжиматься от боли под давлением вины и невозможности хоть что-то изменить. Объяснить. Оправдаться. Просто попросить прощения. Отстраняющая от того, кто совсем недавно так тепло горел для тебя, а теперь, кажется, погас.

Устал, а может, окончательно разочаровался.

Я чувствую себя ужасно – пристыженно и опустошенно. Рывком отворачиваюсь от парня и толкаю дверь. Захожу в чужую незнакомую комнату, где по иронии лукавой хозяйской воли сейчас для меня горит мягкий свет настенных светильников и дожидается расстеленная постель, сбрасываю с ног туфли и подхожу к окну. Закрыв глаза, долго стою так, прижав лоб к заиндевевшему стеклу, вспоминая сумасшедшую круговерть прошедшего дня.

Дверь открыта, и торопливый стук каблуков по мрамору лестницы разносится в тишине коридора звенящей капелью.

Я знаю, я чувствую, кому этот стук принадлежит, и замираю в ожидании приближения шагов, впившись ледяными пальцами в подоконник, повернув навстречу звукам лицо.

Он прогоняет ее – это понятно по тому, как умоляюще она шепчет. Когда я осторожно выхожу из комнаты, он вновь один. Стоит, уперев кулак согнутой руки в стену и тяжело уронив голову.

Его рубашка расстегнута и разошлась от вскинутой руки. Длинные светлые пряди почти скрыли лицо.