Гордая птичка Воробышек

Я никогда ни о ком не думал в подобном контексте, не представлял с собой рядом, и сейчас просто застываю, чувствуя, как эта новость вместе с раздражением и досадой на Градова неожиданно приносит с собой боль.

Ее глаза опущены и смотрят в пол. Рука растерянно теребит волосы, падает на колени, сминая ткань платья. Дыхание от волнения прерывается. Птичка впечатлена тостом не меньше меня, и я даже думать не хочу, какая сумасшедшая блажь ударила в седую голову Боссу, заставив заявить о нашей свадьбе. О ком завела разговор девчонка, и кто ей настолько дорог, что тот, кого я должен называть отцом, об этом узнал?

В памяти тут же всплывает застывшая темная фигура в тени дома в провинциальном Гордеевске и полный удивления и тоскливой надежды окрик: «Женя?».

И торопливые шаги воробышка, почти сорвавшиеся на бег.

Кто он ей? Явно не просто друг. Так неужели кто-то гораздо больше?..

Черт! Это слишком жестоко ничего не знать о ней. Почти ничего.

Какой-то идиот выкрикивает «Горько!», и птичка испуганно вздрагивает. Сердится, в отчаянии прикусывая нежно-алую кожу губ, вздергивает в присущем ей гордом жесте подбородок, и я тут же жадно впитываю это движение в себя.

Прикипаю горячим взглядом к чуть вспухшим девичьим губам, тянусь к ней, как никогда в своей жизни желая привлечь девчонку к себе и наконец почувствовать ее вкус…

Вкус летнего сада и солнечной листвы…

Вкус хмеля и чистого удовольствия…

– Илья, п-пожалуйста…

Яшка правильно понял: больше я не спущу ему. Я искалечу его за один только косой взгляд в сторону птички. Мои пальцы сами собой сжимаются в кулак, когда я вижу, с каким голодом в глазах он пялится на девчонку. Мой брат никогда больше не совершит ошибки по отношению к ней, иначе я сломаю его жизнь легко и без сожаления, стребовав то, что и так давно принадлежит мне.

– Извини, Жень. Я полный придурок, признаю. За все извини.

Извинила, но телефон не взяла. Кто бы сомневался. Жаль, не поняла, чего Яшке стоило сказать ей эти простые слова. Возможно, первые слова прощения в его сытой никчемной жизни.

За столом вновь раздается робкое «Горько!», его подхватывает пара бодрых голосов, и губы Воробышек тут же приоткрываются на вздохе, дразня меня влажным блеском. По щекам пятнами ползет смущение, длинные ресницы опускаются, а тонкие пальцы, коснувшись в волнении волос, падают на шелковый вырез платья.

Бездумно сминают ткань, помогая птичке облегчить дыхание, обнажая мягкую сливочную полноту груди и что-то кремово-пенное на ней…

Ай, черт! Это выше моих сил!

Я вскакиваю и поднимаю встрепенувшуюся девчонку. Бегу без оглядки, покидая наряженный и невероятно душный карнавальный зал в желании заткнуть кулаком глупые глотки незнакомых людей и как можно надежнее изолировать от себя птичку.

Закрыть за семью засовами.