Грань

И тут же хохоток его срезался от удивления. Лиза… Боже ж ты мой! Лиза стояла перед ним, улыбалась по-прежнему, сияла глазищами и тихонько поворачивалась то в одну, то в другую сторону, придерживая кончиками пальцев широкий подол нового цветастого платья. Степан лишь хлопал глазами.

– Жена, говорю, у тебя есть?

Он закивал головой.

– А я, Степан Васильевич, вроде как без мужа живу. Бедная бабенка, всеми позабытая. Подойду к зеркалу, гляну – да нет, смотреть еще можно, не крива, не косорука. А муженек… – Лиза закатила глаза и притворно-тяжко вздохнула. – А муженек на меня круглый ноль вниманья. Ночами шлындает где-то, придет, даже не обнимет. Уставит буркалы в половицу и пялится, пялится, будто ему там рубли рассыпали. А? – Лиза поворачивалась туда-сюда, губы у нее вздрагивали, и она прикусывала их крепкими, белыми зубами.

– Лизонька, да я… – Степан вскочил и опрокинул тарелку с супом. – А, черт! Да я, Лиза…

– Степан Васильевич, посуду бить не надо.

– Лиза… – Стряхивал с мокрых штанов разваренную вермишель и не отрывал глаз от жены. – Лиза…

Вдруг сбилась с развеселого говорка, глаза ее притухли, и она шепотом попросила:

– Не надо, Степа, не говори.

Лиза тряхнула волосами, отбросила огнистую волну за плечи, снова заулыбалась.

– Штаны другие одень – к начальству едешь.

– Лиза… – Растопырил руки, будто слепой, и шагнул, чтобы прижать ладони к огнистой волне, отогреть их.

– Ну уж нет! Днем, Степан Васильевич, надо службой заниматься. На другие дела, к вашему сведению, ночь отводится. Да и штаны у вас, простите, мокрые.

Степан оглядел брюки и отправился переодеваться. Переоделся, глянул в зеркало – все зубы напоказ. «Как дурак на Пасху». Но улыбаться не перестал.

В кабинет Николая он тоже вошел с улыбкой, все еще думая о Лизе, о том, как она сегодня неожиданно изменилась, и совершенно забыл, ради чего сюда приехал.

– А вот улыбаться я бы тебе не советовал. Рано улыбаться, рано.

Николай не ерзал в кресле как обычно, не морщил носик, сидел неподвижно, со злым, напряженным лицом и был похож на маленький, туго сжатый кулачок. Его слова разом вышибли радужное настроение, и Степан, словно кувыркнувшись в обратную сторону, вернулся к тому, что случилось на старице, и к ночному разговору со стариком Мезениным. Стер улыбку и примостился на самом дальнем из стульев, которые рядком стояли вдоль стены.

– Сюда садись! Чего как бедный родственник?

– Мне и тут хорошо. Кричишь знатно – услышу.

Николай, по-прежнему сжатый как кулачок, уткнулся взглядом в лакированную столешницу, будто хотел ее пробуровить насквозь. Сердит был, ох, как сердит. Степан его таким ни разу и не видел.